Реанимация
20 июня 2016 г., 16:17
IV Реанимация
Утро начинается с чрезвычайного происшествия, Ольга Дмитриевна, этот капитан корабля «Совенок», этот хранитель распорядка дня и воспитатель порядочных пионеров, забыв вчера завести будильник, умудряется банально проспать пробежку. Я просыпаюсь без будильника и лежу – жду звонка, сперва не открывая глаз, потом разглядывая потолок, потом мне это надоедает и я поворачиваю голову в сторону спящей Ольги. Вот, спрашивается, зачем я вчера ее заботливо укрывал простыней, если эта простыня опять лежит скомканная на самом краю кровати, а Ольгины выпуклости и впуклости декоративно прикрыты ночнушкой. «Ох ты горе моё», – ворчу про себя и перевожу взгляд с выпуклостей вожатой на часы. Ага, пора вставать. Встаю, стараюсь максимально бесшумно одеться, укрываю Ольгу простыней (а я, кажется, подружился с вожатой, первый раз в этой жизни), забираю свои мыльно-рыльные и выхожу на крыльцо. Выхожу на крыльцо и жду утренний холод, но его нету, Солнце едва встало, но уже жарко, Слави не видать, может она тоже проспала, я не знаю. В любом случае, дожидаться никого я не намерен, будить Дмитриевну тоже не входит в мои обязанности. Я же не знаю, вдруг она и не собиралась сегодня бегать, вдруг она решила к естественному образу жизни, в треугольник: кровать-шезлонг-пляж, вернуться? Когда прохожу мимо вигвама номер тринадцать, на крыльцо выходит Журчащий Ручей, тоже с полотенцем на плече. – Доброе утро, Сенечка. А я с тобой, можно? Гм. Мику будет обливаться до пояса холодной водой? Какая интересная мысль. Нет, надо выключить внутреннего пошляка, он сейчас Мику не позабавит, а скорее обидит. Ладно, сегодня мы просто умоемся раньше других, без воднозакаливающих процедур. Мику сегодня утром ведет себя так, будто и не было интригующего вчерашнего вечернего разговора, забыла что ли?. Ну, а я что? Я молчу об этом, захочет – спросит, а все, что мне нужно знать – мне и так или расскажут, или я сам увижу. Пробегает одинокая Славя, искоса глянула на нас, кивнула и даже не остановилась. – Знаешь Сенечка, я вчера со Славей разговаривала, пока ты с Ольгой Дмитриевной танцевал. В общем, Славя больше не будет к тебе приставать. – Мику, неужели вы еще и… – Нет-нет, Сенечка, Славя сама подошла, сама извинилась и сказала, что ошиблась, что она думала, будто дама это… Мику прерывается и резко меняет тему. Вот оно! – Помнишь наш вчерашний разговор? Я всю ночь думала, пока не уснула, а потом утром проснулась, тоже думала, а потом услышала, как ты из домика вышел и решила, что лучше сейчас тебя спросить, а то никогда не соберусь. Мику волнуется, ее даже потряхивает. Я подхожу и хочу взять ее за руку чтобы успокоить, как делал это вчера, но она отдергивает руку и продолжает. – Не сейчас, Сеня. Я так и не смогла придумать, как задать тебе этот вопрос иначе, но, в общем… Кто ты такой? И смотрит непонятно. Со страхом? Нет, непонятно. – Мику, и как я должен ответить на этот вопрос? – Как хочешь, Семен. Если не ответишь, это тоже будет ответ. Да какого черта? В дурку меня отсюда все равно не увезут, нету здесь дурки. В любом случае, Мику мой ответ оттолкнет и либо не понравится, либо испугает, либо она мне перестанет верить. И все эти варианты меня печалят, но это, наверное, правильный выход. Тогда я смогу после-послезавтра уплыть отсюда на лодке, не особо огорчив японку. Да и врать не хочется, и не можется, кстати. Не хотел уплывать, но придется, придется. – Мику, ты хитрая, ты задала такой вопрос, на который, чтобы ответить, нужно рассказать всё. Помнишь, вчера я обещал не обманывать тебя? Хочу еще продолжить, но на сцене появляются рыжие. Ну да, Лены нет, Лена же спит до завтрака, и я только говорю Мику, что: «После завтрака, у тебя в кружке». – Привет, засони. – Доброе утро, Алисочка, Ульяночка. – Пф. Привет Микуся и Сенечка. Вы знаете, что вас теперь иначе не называют? – Ах, Алисочка, ну что ты за глупости говоришь? Пусть как хотят, так и называют. – Нет, если бы вас поодиночке называли: одну – Микуся, а другого – Сенечка, то все было бы нормально, хотя Сеньку звать Сенечкой, это конечно перебор. Но про вас говорят именно так: «Микуся и Сенечка», «Сейчас придут Микуся и Сенечка», «Это места Микуси и Сенечки», «Еще одни Микуся и Сенечка». – Короче, жених и невеста. – Вмешивается Ульяна, и, подойдя ко мне сзади, легонько тычет кулачком в бок, чтобы я обратил внимание, и, глядя в пол, бурчит едва слышно. – Спасибо. Да пожалуйста. Ерошу пятерней Ульянкины волосы, она уклоняется, не успевает уклониться и только возмущенно ойкает. – Все равно ты еще лохматая. Рыжим еще умываться, и Мику, кстати, тоже, а я – к себе. – Ладно, девочки. Вы как хотите, а я пошел вожатую будить. На линейке увидимся. Зря я бандиткам проспавшую Ольгу выдал. По глазам вижу, что они сейчас будут думать, как и куда им применить полученную информацию. Было бы интересно попробовать, но будить вожатую не приходится. Ольга сидит на крыльце с таким заспанным-заспанным видом, что мне самому захотелось обратно в постель, не смотря на проведенные водные процедуры. Вот, кстати: умылся, зубы почистил, а чего-то не хватает. Неужели ощущения ледяной воды на теле не хватает? Всего то два дня, а уже привык. Завтра поставлю эксперимент, и ни сборная по бегу, ни Мику мне не помешают. – Как спалось, Ольмитревна? – Твоими молитвами, Семеныч. Мог бы и разбудить, а то неудобно теперь – вожатая, а проспала, как школьница. Нет, действительно, впервые в истории, я, вот так вот, шутливо препираюсь с вожатой, зову ее в сокращенном варианте имени-отчества, пью с ней чай, она мне рассказывает о своем детстве. Ну, подружился не подружился, но была бы такая вожатая у меня в стартовом лагере, я, может, и не сбежал бы никогда. Впору спросить: «Ольга Дмитриевна, а что с вами не так?» – Ну, к линейке я бы вас разбудил. Или лучше было бы к завтраку? – Семеныч, задушу. Ночью подушкой и задушу. Чтобы не издевался. Поднялась на ноги, зашла в домик и вышла уже с полотенцем на плече. – Так, Ольге Дмитриевне нужно двадцать минут на ускоренный утренний туалет. А вот проследить за тем чтобы, за эти двадцать минут, никто никуда не исчез с линейки, это, Семен, тебе поручается! И побежала в сторону умывальников. А я дожидаюсь Мику, уже привычно беру ее за руку, и «Микуся и Сенечка» отправляются на площадь. Похоже, после моего обещания все рассказать, Микуся успокоилась. Не знаю, что она там про меня вообразила, захочет – расскажет. Только вот не захочет. После завтрака, как засядем в кружке, так выйдем оттуда уже другими людьми. На площади собрался уже весь лагерь, нет только Ольги. Отзываю Славю в сторонку, сообщаю, что начало линейки задерживается на десять минут, Славя делает соответствующее объявление. Здешние пионеры, как люди дисциплинированные, послушно остаются на месте. Сам возвращаюсь к Мику, сажусь рядом с ней на лавочку и накрываю ее ладошку своей. Черт его знает, может в последний раз накрываю, может, после моего рассказа, Мику убегать и прятаться от меня начнет. И не только Мику, а все аборигены, во главе с вожатой. Царевна как-будто думает о том же самом, потому что подсаживается поближе и прижимается к плечу. Что же я ей расскажу? Понятно, что расскажу все, что вспомню и о чем спросит, но вот с чего начать рассказ я пока не решил. Наконец появляется Ольга, лагерь строится на площади по отрядам: четырнадцать человек младших на левом фланге, девять человек старших – на правом и тридцать восемь – средний отряд – по центру. А, простите, сегодня старших, вообще, даже не девять человек, а семь – Лена спит до завтрака, а Шурик уже где-то в катакомбах. Ольга о чем-то там говорит, а я ее не слушаю, а думаю о предстоящих поисках кибернетика. По-хорошему, нужно бы извлекать его из шахты уже сейчас, пока у него крыша не поехала, но не получается. Я пробовал несколько раз и перехватывать Шурика на пути в Старый лагерь, и бегал с утра в шахту – не получается. Там лабиринты, хоть и достаточно примитивные, но лабиринты: лабиринт тропинок в лесу и лабиринт переходов катакомбах. И пока я искал Шурика в одном проходе, он переходил в другой, а, в итоге, я отлавливал его только к полуночи, в том же самом помещении под кочегаркой. Даже отловить его у люка в бомбоубежище не получилось, Шурик спустился через Алисин провал. Гм, «Алисин провал», нет, лучше «Провал Двачевской», звучит почти как «Перевал Дятлова». Так что проще дождаться вечера и сразу отправиться в точку рандеву. Линейка закончилась, пионеры отправляются на завтрак, в порядке: от младших к старшим, и, на крыльце столовой, в первый раз возникает вопрос о Шурике. Странно, что только сейчас, потому что Ольга не могла не заметить отсутствие кибернетика еще на линейке, нас же всего девять человек, это же не средний отряд, в строю которого, хоть теоретически, но можно потеряться. Но на линейке вожатая внимательно осмотрела всех, кивнула, мол, все хорошо, и начала свою ежеутреннюю молитву. И на крыльце-то она, пожалуй, ничего бы не заметила, если бы не Сыроежкин. – Ольга Дмитриевна, Шурик пропал! – Да? И где же он? Похоже, Дмитриевне до фонаря, она бы еще плечами пожала: «Я то тут причем? Сам пропал – пусть сам себя ищет». Просачиваемся с Мику за спиной у вожатой в столовую. – Сенечка, где же Шурик может быть, как ты думаешь? Может он не потерялся даже, а просто проспал, или убежал, говорят иногда из пионерских лагерей пионеры убегают. – Знаешь Микусь, тут негде потеряться, убегать - далеко, воды он избегает, так что, когда к вечеру не выйдет, тогда и поищем. А сейчас искать бесполезно. Лес большой, это если только всем цепью встать и начать лес прочесывать, а больше никак. Пока, я считаю, беспокоится рано. – Сенечка, а может он ногу сломал? Или не сломал, о чем я говорю, но просто в какую-нибудь яму провалился и выбраться не может. Про яму, это почти хедшот, да. Голову Шурик сломал, причем уже давно. Вот кому понадобилось такие вещи в программу зашивать? И, главное, зачем? Затем, чтобы все Семены во всех лагерях отправлялись на поиски безумного кибернетика? А зачем Семенам отправляться на поиски? Теория заговоров, какая-то. Проще считать это багом программы. Я опять завис, а Мику ждет моего ответа, правда она уже привыкла к таким моим паузам и не нервничает, но, пока я так размышляю, к нам подсаживается вожатая. – Семен, ты слышал? Шурик пропал. Киваю в ответ. Что интересно, паники в голосе вожатой не слышно, даже беспокойства не слышно. Как будто сообщает, что сегодня на обед макароны. Или, в таком варианте: «Семен, ты слышал? Шурик-то опять пропал.» А я ей должен ответить: «Надоел уже, этот гений очкастый.» – Как ты думаешь, где он сейчас может быть? И опять, спрашивает, как-будто по обязанности. Даже не так, спрашивает так, как-будто ее интересует не местонахождение (местопотеряние, ага), Шурика, а то, что я об этом знаю, думаю и предполагаю, хорошо еще, что не подмигивает при этом. К счастью вопрос сформулирован достаточно размыто, что позволяет мне не грешить против правды, отвечая. – Чужая голова – потемки, Ольга Дмитриевна. У нас и территория большая, а уж если за забор выйти, то этому гению все дороги открыты. – Сенечка, ты все-таки думаешь, что он убежал? Он же совсем не приспособленный, он же или дорогу потеряет, или от голода умрет. Ольга Дмитриевна отвечает за меня. – Не поверю, чтобы он убежал, у него робот недоделанный, Шурик проект никогда не бросит. Я надеюсь, что он просто потерялся где-то здесь, у Шурика совсем плохо с ориентированием. В общем, Семен, я хочу, чтобы ты не отлынивал, а принял активное участие в поисках. За забором тоже искать, Ольга Дмитриевна? Потому что за забор, кроме меня, никто не пойдет, ну или пойдет, но только в компании со мной. Славя, в первый день, и то шла именно ко мне. Не было бы меня на лугу, она бы и не сунулась. Стоянка и площадка для костра, вот и все, что доступно здешним пионерам, вру, еще у Слави есть именная тропинка к озеру. Старый лагерь, под вопросом, есть у меня подозрение, что Сыроежкин до лагеря не дошел, а нашел этот башмак сразу за забором. Кстати, за все циклы не было случая, чтобы Шурик нашелся в одном ботинке и без галстука, так что происхождение и галстука в забое, и ботинка на тропе в Старый лагерь, это еще одна местная загадка. – Простите, я прослушал, Ольга Дмитриевна. – Говорю, не отлынивай от поисков. Наш товарищ пропал и его нужно найти. Позлить вожатую? – Ольга Дмитриевна, правильно ли я понимаю, что если Шурика не окажется на территории лагеря, мне следует искать его по ту сторону забора? А ведь это проверка с моей стороны получилась. Очень жесткая проверка для аборигенов, так что, прости меня Оля. И сейчас Ольга должна решить сама, потому что в программе этого явно нет, максимум, что есть в программе, это послать Семена исключительно в Старый лагерь, в момент появления на сцене Шурикова ботинка, а не разрешить Семену выход за забор «Совенка», вообще. – Семен, что за дурацкие вопросы? Но изволь, ищи Шурика там, где считаешь необходимым искать: здесь, значит здесь; там, значит там. Если тебе обязательно нужен пропуск за территорию лагеря – обратись к Славе, я его подпишу. Ольга удивленно пожимает плечами, я ее обожаю, кажется она даже не задумалась давая ответ, кажется, что она даже не поняла, что ее проверяли. Или поняла? – Ольга Дмитриевна, вы самая лучшая вожатая из тех, что я встречал. – А ты уже достаточно большенький мальчик, чтобы не спрашивать про хорошо и плохо. Да, мы действительно нуждаемся в твоей помощи. Все, больше не надоедаю. Ольга Дмитриевна, ну скажите же, что с вами не так? Что вы обо мне знаете? Почему вы сделали ударение на слове «твоей»? Ольга Дмитриевна желает приятного аппетита, встает и уходит, а я поворачиваюсь к Мику. – Ну что, Микусь, к тебе пойдем или по лесу погуляем? – Сенечка, но действительно, нужно же найти Шурика. И знаешь, Сеня, я сейчас тебя испугалась, когда ты закричал на Ольгу Дмитриевну. Не делай так больше никогда, пожалуйста. – А я кричал? – Нет, Сеня, ты тихо говорил, но можно же кричать и тихо. В итоге делаем так: Мику идет к себе, переодеться для леса, чтобы не пачкать форму, я, по той же причине, иду с протянутой рукой к вожатой и встречаемся у Мику в кружке. – Ольмитревна, не дайте пропасть, дайте во что переодеться, а то форму жалко. Ольга улыбается, похоже, она не обиделась на меня за эту проверку. И это здорово, мне было бы неприятно, если бы мы с ней поссорились. – Успокоился, скандалист? Пойдем на склад. Предназначенный для меня Славей спортивный костюм так и лежит на прилавке. Забираю его, забираю кеды и все это под грустную Славину улыбку. Смотрю ей в глаза и только чуть пожимаю плечами, прости меня, Славя, но увы. Славя повторяет мой жест и кивает. Я не знаю почему и что ее остановило, но кажется, бульдозер больше не будет делать попыток, как и обещала Мику. А я, переодевшись в домике, отправляюсь в музыкальный кружок, чтобы расстаться с японкой. – Мику, помнишь, вчера я обещал не врать тебе? Так вот, я не уверен, что сейчас сдержу свое обещание. Правду я тебе раскажу, а вот истину я и сам не знаю. Начнем с того, что, по вашему календарю, мне сейчас всего семь лет... Кажется, только в русском языке, правда и истина означают разные понятия. – … всего семь лет, а, по моему календарю, мне или двадцать семь, или двадцать девять с хвостиком, смотря как считать. Устный рассказ о моих двадцати семи или двадцати девяти с хвостиком годах занимает много времени, даже если очень ужать первые двадцать пять лет моей биографии, но Мику, оказывается, умеет не только болтать, но и слушать. Не перебивая, только задавая, иногда, уточняющие вопросы, и поддерживая меня легкими пожатиями руки в особо трудных моментах. Так и гуляем до обеда, по тропинкам той части леса, что оказалась на территории лагеря, имитируя поиски Шурика. Вот кстати о Шурике. – Сенечка, ты хочешь сказать, что знаешь, где сейчас Шурик и мы не там ищем? Получается, что мы просто так гуляем? – Микусь, я знаю, где окажется Шурик поздно вечером, тогда и пойду за ним. А сейчас его искать бесполезно, я пробовал неоднократно, зная все входы и выходы – бесполезно. Так что, выходит – гуляем. Ну и беседуем без лишних ушей, я и так странным считаюсь, а уж узнай все… Дурдома здесь нет, но внимания к себе я тоже не хочу. В конце-концов полная и бесстыдно честная версия моей биографии оказывается выложенной на тарелочку перед руководителем музыкального кружка. Сейчас меня взвесят, измерят и отправят подальше. Или, как вариант, вежливо поблагодарят и, под благовидным предлогом, уйдут сами. А я уплыву через три дня, хотел что-то изменить, но опять уплыву дальше. Может это и к лучшему. Черт, но мою руку не отпускают, за мою руку продолжают держаться. – Сенечка, во-сколько мы пойдем за Шуриком? – Мы? – Конечно, мы! Я не хочу пускать тебя туда одного. В шахте может быть опасно и я должна быть там, рядом с тобой, чтобы помочь! И возражения не принимаются. А я вижу еще одну сторону Мику, которая молча смотрит мне в глаза и только чуть качает головой вправо-влево. Мол, не вздумай мне запрещать. Ну что-ж, в конце-концов, сколько лазил по шахте – ничего не случалось. – После ужина, часов в восемь-девять. Ты главное к Шурику вперед меня не суйся. – И, Сенечка, про то, что ты рассказал. Я тебе верю, но это просто в голове не укладывается. Я все запомнила и тебе потом еще вопросы задам, когда уложу это в голове. Но один вопрос я задам сейчас, можно? – … – Сенечка, скажи, вот ты говоришь, что прожил больше ста одинаковых недель в одинаковых лагерях с одинаковыми людьми. Мы тебе не надоели? – Да, где-то сто недель по кругу в одном лагере, и остальные в разных, это то, что я помню. Нет, не надоели. Если бы надоели, я бы сейчас с тобой не разговаривал. Я бы тихо прожил по календарю цикла, а именно сейчас валялся бы на пляже с нашими бандитками. Знаешь, иногда кажется, что вас гоняют по кругу, как склеенную кольцом ленту или заевшую пластинку. А потом мелькнет что-то живое в вас, вот как сегодня утром Ульянка поблагодарила, или как Ольга на меня сегодня обижалась. И понимаю, что вы живые и я сам живой, раз вы живые. Благодаря таким моментам и не надоели. – Сенечка, но это получается, что ты каждую неделю прощался, то есть прощаешься с близкими людьми навсегда, потому что через неделю это окажутся уже другие люди, а не те, с которыми ты расстался. Похожие, но другие. – Да, Мику, именно так. Привязываюсь к людям, когда больше, когда меньше. – Бедный ты мой Сенечка, это, наверное, как хоронить друзей. И ты, все равно, каждый раз начинаешь заново, тебе плохо потом, но ты, все равно, начинаешь заново. Я тебя лучше понимать начала, спасибо, и мне этот новый Сенечка нравится еще больше. Сенечка, теперь у меня еще больше вопросов, так что скучно тебе вечером не будет. – Ты хочешь сказать, что я тебя не отпугиваю? – Дурачок. Говорит, что на одиннадцать лет меня старше, а все равно – дурачок. Дальнейший день почти не откладывается в памяти. Уклоняюсь от Ольги, не хочу сейчас с ней общаться, докторша традиционно просит подежурить в медпункте – соглашаюсь. Общаюсь в медпункте с посетителями. – Семен, – пауза, – у вас с Мику все хорошо? – Когда прощались было все хорошо, а что такое, Лена? – Ничего, – снова пауза, – Мику пришла, сказала, что ей нужно подумать и ушла в кружок. Я заглянула, а она там на рояле что-то печальное играет и, кажется, плачет. Семен, если тебе нужно извиниться, то беги туда, я за тебя подежурю. – Лена, Мику действительно нужно подумать и она просила меня не мешать. И, мы не ссорились, если ты об этом. Лена уходит, не знаю, успокоенная или нет, но уходит, а через десять минут прибегает Ульяна. С Ульяной отношения, после того, как помирились, пришли в норму и свою долю доверия от Ульяны я получаю. – Ульян, а расскажешь, за что ты взъелась на меня в мой первый день? Ведь не за то, что я эту твою сколопендру проигнорировал, и потом в домике неудачно пошутил. – Сёмк. Ошиблась я. – Уля, а в чем ошиблась то? – Ну, мы за день до твоего приезда собрались вечером в библиотеке и разговаривали. А то неделю уже жили в лагере, а так ничего друг про друга и не узнали. Потом анекдоты рассказывали, потом, когда стемнело, начали страшные истории рассказывать, потом я предложила свою страшную историю сочинить. Сначала думала про Черную вожатую, но такая история уже есть, тогда стали сочинять про Черного пионера и, как-будто, про нас. Не смейся, я понимаю, что мы уже большие, но все-равно, так складно сочинялось и каждый свое придумывал. Кто-то придумал, что это мальчик самый обычный, что он опоздал и только ко второй половине смены приедет и его Славя встретит, кто-то, что пионеры начали пропадать, кто-то, придумал, как Черный пионер с ними расправлялся, а все вокруг стояли и смотрели и ничего не могли сделать, кто-то – что когда автобус пришел – лагерь пустой оказался, только один Черный пионер на остановке автобус ждал. Когда придумывали – все друг-друга перебивали, а когда Женя все это записала и мы прочитали – нам страшно стало. А потом вспомнили, что ты завтра приезжаешь. Вот так. – Понимаю. И сами поверили в то, что сочинили. Ну сейчас то убедились, что я не тот, за кого вы меня принимали. – А-то. Сёмк, я ведь целую волчью яму в лесу выкопала, хотела тебя в нее заманить в тот раз. А сегодня, когда Шурик пропал, про нее вспомнила и побежала смотреть – вдруг он там, а потом до обеда закапывала. Начинаю хохотать. – Спасибо Уля, развеселила. Нет, я не злюсь и не обижаюсь на вас, если вам это важно. Ни на вас всех, ни на тебя лично. – Уль, Алиса мне голову оторвет, если узнает. Но твои кошмары ночные, они с этим связаны. Я прав? Не отвечай, только кивни. Не бойся, больше их не будет. Вчера же не было? Не знаю, успокоил я Ракету, или нет, но хуже точно не сделал. А вот пищи для размышлений она мне добавила, и воспоминания всплыли, чужие – одного пионера. Значит, вот куда я попал, и, значит, вот какие эмоции испытывали аборигены, раз они вспоминают этот цикл, пусть и в виде ночных кошмаров. С учетом того, что нас не так легко убить – кошмары у Ульяны должны быть те еще, и Ульяна хорошо после них держится. Интересно, почему остальные не жалуются. Что-ж вы, господа сценаристы, не отформатировали память этих несчастных людей, я же не могу, я просто не могу за вас это сделать. Все, что я могу, это я, наверное, уже делаю, заставляя их думать, чувствовать и мечтать. Но сил то у вас побольше будет, а вы взяли и самоустранились и только смотрели, как уничтожается ваше детище. Не знаю как, но кто-то же должен будет это исправить. Пока я так зависаю, оказывается, пришла Славя. Ну-да, ее очередь. Включаюсь не с начала фразы, но переспрашивать неудобно, да и так, кажется, понятно… – Знаешь Семен. Я поверила, что дама рядом с тобой это я. Ты мне очень нравишься, вот я и обманула сама-себя. Да, в этом тоже вся Славя. Совершенно не испытывая какой-то неловкости, сказать человеку, с которым знакома едва трое суток, что он ей очень нравится, завидую. Но надо обойти тему личных симпатий. – Славя, ты что разобралась с тем гаданием? И какое же нас ждет будущее? Это кроме повторения цикла, конечно. – Да ничего я не разобралась. А по гаданиям выходит, что будущего у нас нет, и прошлого нет – ерунда какая-то. А у тебя есть, ничего не понятно, но оно есть, правда, это если ты все правильно сделаешь. А если ты все правильно сделаешь, то и у нас появляется оно – будущее. И дама неожиданная рядом с тобой. Только эта, я не знаю… Нет, давай так, если ты пообещаешь до самого конца смены не подглядывать, я на бумажке напишу, что я знаю точно, и тебе отдам. – Славя, а ты колоду менять не пробовала? Славя берет какой-то бланк с докторского стола, пишет на обратной его стороне, складывает несколько раз, капает клеем, чтобы не раскрылся и отдает мне. – Смотри, не подглядывай, пока из автобуса не выйдешь. А колода, что колода? Колода это так, инструмент, как линейка. Деревянная, пластмассовая, стальная – какая разница. Гадаешь, по настоящему-то, здесь и здесь. – И Славя показывает сначала себе на грудь, потом мне. – Я и на своих картах пробовала – результат тот же. Ты тоже, кстати, можешь научиться, у тебя получится. Я, когда ты колоду сдвигал, это почувствовала. – Славя, как-нибудь в другой раз. Славя уходит, появляется Алиса. – Вы там что за дверью, в очередь стоите? Появляются все, понятно, строго по графику дня и больше никого не жду, но поворчать то я должен. – Уголь в верхнем правом ящичке. Берегите глаза и пальцы. – Все то он знает. Сенька, мне Мику не нравится. – Сам беспокоюсь, особенно, как узнал от Лены, что Мику сидит одна и грустную музыку играет. Вредина ворчит еще, насчет того, что она меня предупреждала и уходит. Интересно, что о лекарствах никто из посетителей так и не вспомнил. Перед самым ужином за мной заходит Мику. Улыбается мне и садится рядом. Я же сижу на кушетке, вот она и садится рядом. Опять, как утром, накрываю ее руку своей. – Плакала? – Не обращай внимания, это все от эмоций, Сенечка, я же девочка у меня эмоции на первом месте. Зато с тобой я только улыбаюсь, а вот без тебя теперь плачу, оказывается. Сенечка, что мне надеть в шахту? Шпильки и платье соответствующее, конечно же. – Да как в лес одевалась, так и одевайся. После ужина переоденемся и выйдем. Тут звучит горн, я забираю из ящика стола фонарик, и мы отправляемся в столовую. – Семен, о Шурике никаких новостей? Ольга даже посадила меня за свой персональный стол, чтобы поговорить без помех. – Да вот, сейчас поужинаю и пойду за ним. – Хорошо, и как думаешь, где он? У меня такое впечатление, Ольга Дмитриевна, что вы все прекрасно знаете. Просто отыгрываете роль. – А вы сами как думаете? В лесу нет, в лагере нет, воды он избегает, поэтому утонуть или на остров уплыть он не мог. Остается Старый лагерь и сам он оттуда не выйдет. Ольга Дмитриевна, хватит ломать комедию, сами же прекрасно знаете и знаете, что я знаю. Черт, вырвалось. А Ольга только кивает. – Хорошо, не буду. Один пойдешь? – Нет, с Мику. – Я так и думала, береги ее там. И, не оставляй ее одну, наверху в старом корпусе. Фонарик есть? – В медпункте взял. А вы нисколько не удивились? – Мало ли, чему я не удивляюсь. Мы до конца цикла еще поговорим, не сомневайся. Всё, иди переодеваться, твоя царевна уже поужинала. Почему то меня совершенно не удивляет услышанное сейчас слово "цикл", кажется, я с позавчерашнего дня ждал чего то подобного, уж больно поведение у Ольги не стандартное, но расспрашивать некогда, тем более разговор был обещан. Поиграв в шпионские игры с вожатой, переодевшись опять в спортивный костюм (хороший костюм, надо его забыть вернуть), я захожу за Мику и мы тропинками идем к выходу в Старый лагерь. На этот раз говорит Мику, а я больше слушаю. «Знаешь Сенечка, ты вот рассказал мне про себя, я тебе поверила, а у меня теперь в голове две правды уместиться не могут: твоя и моя. Наверное, действительно: есть правда, у каждого своя, и есть истина». Выходим за калитку, тропа к старому лагерю достаточно широкая и можно идти держась за руки. «Ты знаешь, что через три дня все уедут на автобусе, всё забудут и вернуться назад с чистой памятью, и для тебя это правда. А я знаю, что сейчас мои родители едут в поезде Владивосток-Москва. Это у них такое свадебное путешествие, в честь двадцатилетия семейной жизни. Нет, мама не бедная, мама сама захотела. Папа сказал ей, что чтобы понять его страну, ее нужно пересечь на поезде и говорить с людьми, а мама и настояла тогда, на таком путешествии.» Пока светло можно фонарик поберечь, хорошо, что вышли пораньше, в крайнем случае подождем Шурика под кочегаркой сами, никуда он не денется. «Но, я вижу то, как ты ведешь себя, то, как ты здесь ориентируешься. Даже то, как ты гитару держишь. Говоришь я и Алиса тебя и учили играть? Похоже. Нет, я помню про двойников. Да, это твоя правда. Но ведь, Сенечка, я же должна буду решать в Москве: оставаться мне учиться в Союзе в десятом классе и поступать у вас, или возвращаться в Японию, заканчивать школу там и поступать тоже там. А это – моя правда.» Старый лагерь в лучах заходящего солнца. Розовые облака отражаются в еще уцелевших стеклах. Романтика умирания. А Мику вдруг напряглась. – Сенечка, мне страшно туда идти. В это здание. – Мику. Мне тогда придется проводить тебя домой, а самому вернуться. Потому что Шурик один не выберется. – Нет, Сенечка, я не отказываюсь, ты не понял, мне просто страшно. Можно я буду все время держаться за тебя? Слегка сжимаю ладонь у Мику. – Ничего не бойся, родная. Во-первых, я с тобой, а, во-вторых, наши чувства слишком дорогая валюта, чтобы разбрасываться ими. – Спасибо, Сенечка. Осматривать корпус смысла нет, да и Мику в помещении совсем скисает, Ольга-то предупреждала об этом. К счастью, люк в подвал явно расчищен и явно его открывали сегодня. – Нам сюда. Мику категорически боится оставаться одна наверху, даже на одну минуту, поэтому спускаемся очень тесной парой, практически я упираюсь носом в Мику чуть выше ее коленей, практически Мику сидит у меня на голове. Неудобно, конечно, но ради Мику можно и не обращать внимания. – А дальше нам туда. Мику по мере удаления от страшного места успокаивается и опять начинает журчать. А я думаю о том, что же с ней, да и не с ней одной такого делали, если до сих пор у девочек такая реакция. И это я только про двоих знаю. «Сенечка, а вот ты же говорил, что раньше тоже приезжал в лагерь, потом уезжал, а в перерывах жил, как обычно. Значит, это у тебя какая-то еще одна правда. Но вот мы сейчас идем, и ты так уверенно идешь, потому что знаешь, куда мы идем, то есть твоя правда, она – правда. А как же тогда моя?» Так, за разговорами, мы дошли до дверей в бомбоубежище, я вращаю штурвал, механизм внутри двери щелкает, я тяну дверь за штурвал на себя, и Мику сразу ныряет в приоткрывшуюся щель. А я замечаю, в полосе света из приоткрытой двери светлое пятнышко на сером фоне. Нагибаюсь, подбираю, кладу в карман, и захожу внутрь вслед за Мику. Пока Мику обходит бомбоубежище по периметру, я пополняю свои запасы. В противогазную сумку, взятую здесь же, укладывается пара банок консервов и пакет сухарей. Усаживаюсь на кровать, Мику устраивается рядом. – Сенечка, мы пришли? – Нет, Микусь, сейчас отдохнем и пойдем дальше. Нам еще столько же по тоннелю, и потом еще два-три раза по столько по шахте. – Сеня, а можно тебя спросить? Есть же не только наши двойники, но и твои тоже? Рассказываю Мику про тех, кого знаю: про Семена, который всегда верил, что действительно попал в настоящий пионерский лагерь и который уехал на автобусе с девочками и больше я о нем ничего не знаю; про Пионера, который, наоборот, считает себя, единственного, попавшим в кукольный театр, который крутится здесь уже бог весть сколько циклов и все пытается найти какой-то выход, потом, вздохнув, рассказываю страшную историю еще одного пионера. Стараюсь опускать самые страшные подробности, которые перекочевали из его в мою память, но все равно, получается жутко. Рассказываю и об своей способности копаться в памяти этих двойников. – Ну что, пошли дальше? Мику поднимается с кровати. – Пошли, Сенечка. Как ты живешь с такими воспоминаниями, это же ужасно. – Человек такая сволочь, Мику-моя. Не возможно к этому привыкнуть, но можно отодвинуть подальше. Достаю из стола еще один фонарик, оттуда же запаянные в полиэтилен батарейки, собираю все это – работает. Теперь у нас два фонаря. Беру фомку и, зная куда приложить усилия, легко открываю вторую дверь. – Мадемуазель, позвольте вас пригласить на прогулку. – Охотно, месье. Мику улыбается и мы идем дальше в тоннель. Теперь фонарик в руке у Мику, вторая ее рука – в моей, у меня на плече противогазная сумка с консервами, сухарями и запасным фонариком, а в правой руке – фомка. Фомка не от Шурика, Шурик безобиден, фомка для того, чтобы взломать решетку под Гендой. – Сенечка, мне понравилось, как ты меня назвал – Мику-моя. А еще, помнишь, ты рассказывал про случай с тобой около умывальников? Скажи, кто там был из девочек? – Алиса это была. Взрыв смеха в ответ. – Жалко, что она ничего не помнит, и вообще, это не та Алиса. А то бы я над ней поприкалывалась. Сенечка, а там, в твоей правде, у тебя было что-то с девочками? – Очень хочу соврать, Мику, но было. – А со мной, то есть с той мной – тоже? – Нет. Вот с той тобой не было. Ты так бесила меня своей болтовней, что я старался избегать тебя. И четыре дня назад-то к тебе зашел, только чтобы пересилить самого себя, чтобы доказать себе, что я могу что-то изменить. – Сенечка, спасибо, это замечательно. Я совершенно не ревную тебя к другим девочкам, но вот к самой себе… Не знаю, что бы сделала с соперницей. Смешно, да? Мы доходим до спуска в шахту, я прыгаю первым, потом ловлю Мику. На секунду она прижимается ко мне и эта секунда растягивается в бесконечные минуты. – Надо идти дальше. – К сожалению, да. В шахте сперва сворачиваю к забою, есть у меня там дела. Забой Мику нравится, эти слабо фосфоресцирующие зеленоватые глыбы производят впечатление. Не знаю я, что здесь добывали, и что это за минерал, но пока Мику играет в геолога, пытаясь фомкой отколоть маленький кусочек, я, при свете второго фонаря, собираю из камней пирамидку, в основание которой укладываю записку. Такую-же записку, как и в предыдущих лагерях: мое имя и число циклов после побега. Ну а попутно делаю еще находку, которая отправляется к предыдущей в пару, в тот же карман. Все, последний переход – под кочегарку. «Знаешь Сеня, я все думаю о том твоем пионере, ну, у которого девочка потерялась и он с ума сошел. Он ведь не из-за Жени всех убивал, ты знаешь. Ну, может, сначала и из-за Жени, в самом первом лагере, а потом нет. Он такой же как ты, ты понимаешь это?» Я даже спотыкаюсь от неожиданности. «Нет, Сенечка, это так. Ты тоже все время сомневаешься, что существуешь на самом деле, и что мы существуем на самом деле. Только ты делаешь так, чтобы увидеть, как люди вокруг тебя что-то делают, чего ты не ждешь, и лучше – хорошее. И для этого сам делаешь им хорошее, чтобы подтолкнуть. Даже если шутишь над нами, то никто всерьез не обижается. А ему, для того же, нужно было кого-то убить. И чем дольше и тяжелее этот кто-то умирал, тем больше тот пионер доказательств получал, что он сам – живой.» Ну спасибо Микуся, приложила. «Не обижайся, Сеня, но вот сделай ты, в самом начале, шажок не туда, и ты бы стал таким как он. Мог стать, наверное. Как же всем повезло, Сенечка, что ты есть такой, какой есть, что ты такого шага не сделал, нет, я думаю и не смог бы сделать, ты все-таки любишь нас, это же чувствуется. Сенечка, а меня ты любишь?» И вот я, припертый к стенке, признаюсь в любви к девочке-однодневке, признаюсь прямо перед деревянными воротами в помещение под кочегаркой. Мы очень долго целуемся, превратившись в двойную скульптуру, но, когда-то все заканчивается. Первой в себя приходит Мику. – Шурик. – Где Шурик? – Мы же пришли за Шуриком. Надо его найти. – Жаль. Но ты права. Шурик оказывается на своем месте и справиться с ним совсем не трудно, в сотый-то раз. Как и положено, после порции бреда про голоса, он бросается на меня с железякой в руках, но у меня уже все отрепетировано. Надо только вовремя сделать полшага в сторону, поставить подножку, зафиксировать упавшего кибернетика и подождать, пока он не будет готов к диалогу. Участие Мику в беседе (ну как участие – два слова моих и двадцать два слова Мику, глаза пациента при этом начинают закатываться) значительно ускоряет процесс. Наконец к Шурику возвращается вменяемость, или хотя-бы призрак вменяемости, и мы, через Генду, возвращаемся на поверхность. Жара, давившая на лагерь двое предыдущих суток, так и не отступила, но, по крайней мере, слепни, кормившиеся с пионеров весь день, на ночь попрятались. Шурик отправляется к себе удивленно оглядываясь, он, как и всегда, ничего не помнит, по его словам он утром вошел в старый корпус и почему-то сразу оказался вечером на площади. – Посидим? Что-то утомила меня эта экспедиция. – Посидим, Сенечка. Мы устраиваемся прямо на траве, в тени от памятника, и как то незаметно Мику оказывается у меня на коленях и прижимается ко мне. Мои губы начинают изучать ее ухо, постепенно опускаясь к мочке и перебирются с уха на шею, а моя рука, независимо от моего желания, заползает к Мику под футболку. – Сенечка, а знаешь, чего я сейчас хочу? Нет, руку оставь на месте. Мику лукаво улыбается. – Я хочу, чтобы мы оказались чистыми, свежими и приятно пахли. Должна же я дать задание своему любимому, чтобы он его исполнил? – Пойдем к умывальникам? – Холодно. – В баню? Кто ее откроет и кто ее натопит? – Холодно, дурачок. – В спортзал? Там есть душ. – Совсем замерзла. Мику капризно надувает губки и делает вид, что обижается. – На пляж? – Очень тепло. – На пристань? – Сеня, ты почему так долго надо мной издевался. Мог бы и сразу сказать. Мику изворачивается и не дает мне ответить, затыкая мне рот поцелуем. И наш первый раз у нас случается, на все еще теплой палубе дебаркадера, после того как мы, искупавшись, и, действительно, смыв с себя подземную грязь, дневной пот и усталость выбираемся на нее из воды. Чуть позже Мику лежит головой у меня на плече, а мы два придурка, мы смеемся, чуть ли не в голос, прерываясь на поцелуи. Начинается смех с того, что кто-то из нас, кажется я, говорит, что главное сейчас – не утопить одежду, а другой начинает расписывать во всех подробностях, как эта одежда будет уплывать вниз по течению, а мы будем голые вылавливать ее из реки. А потом мы прекращаем тратить время на смех и переходим к более приятным действиям. Но когда голова Мику снова оказывается у меня на плече и у нас получается отдышаться, мы опять вспоминаем про одежду и опять разряжаемся в смехе. – Надо идти. – Надо, Мику-моя. – Но я не хочу. – И я не хочу. Знаешь, если бы я каждое утро, первое, что видел, это ты, то какое бы это было счастье. – Знаю, Сенечка. Встаем? – … Мы одеваемся и идем к домикам, под небом в котором уже угадываются признаки близкого утра. Уже слышно, как возятся и переговариваются между собой, просыпаясь, птицы, кто-то шуршит в ветвях, белка? Не важно. А вот рука Мику в моей, это гораздо важнее. У домика Мику еще долго не можем расстаться. – До завтра. – До сегодня. – Да, до сегодня. И так двадцать раз подряд. Наконец, оставив девять десятых себя на крыльце домика номер тринадцать, и постоянно оглядываясь иду досыпать. – Как Шурик? Свет погашен, но Ольга не спит. – Все хорошо. – Знаешь, я все-таки переживала за вас. – Спасибо. У нас тоже все хорошо. – Не хвастайся, это некрасиво. За вас я тоже рада. Я хотела поговорить с тобой, когда ты вернешься, но придется уже после завтрака. И не думай, что я дам вам проспать линейку и увильнуть от присутствия на костре.
