О шансах и бутербродах

Армин скомкал бумагу и бросил в костер, та, сворачиваясь и потрескивая, тут же занялась с сального края и вспыхнула. Армин впился зубами в бутерброд и стал жадно жевать, будто ждал, что сейчас отнимут. На самом же деле — отвлекут, а в животе уже тянуло — сил нет. И правда подошли. — Командор, где прикажете разбить вашу палатку? Задрав голову — хвост зацепился за воротник и образовал петлю на затылке — командор Арлерт пошарил глазами по небу — чистое, ни туч, ни ветра, чтобы их гонял, и не холодно, майские ночи ещё свежи, но на свежем воздухе и отдыхается хорошо, а походный плащ у него теплый, уж в крайнем случае, он знает, в какую палатку напроситься. — Не нужно, Франк, — сказал он адъютанту, тот старательно не замечал командорского бутерброда, хотя кадык под кожей дернулся недвусмысленно пару раз, ничего, подумал Армин, не голодный год, просто не все припасливые, — я так посплю. Обустраивайте себе место и распорядитесь насчет часовых. Титанов теперь можно не опасаться, но дикие звери опасны, как и во все времена. По дороге он видел парочку лисиц, они быстролапо сошмыгнули с тропы и были таковы в зарослях дикой малины, замыкающие, он слышал на привале, видели лося. Мир жил, как и положено ему было жить, растил своих детей и пускал человека — а был ли и человек ему дитя, Армин наверняка не знал, — исследовать свои вновь открывшиеся просторы. Армин был рад, что поддался на уговоры и впервые за несколько лет выбрался за старые территории вместе с одним из разведывательных отрядов. Если уж совсем по-честному, тут до него уже всё разведали, а теперь просто прикидывали, где лучше заложить новое поселение — в прошлом году не знали, как по весне разливается река, в этом же стало ясно, что нельзя селиться в низине, надо перебраться чуть дальше, за холмы, туда вода не добирается. Отличное дело для разведчиков, думал Армин, жуя, свиная колбаса таяла во рту, он прикрыл от удовольствия глаза, отвык целый день голодать, отличный повод вспомнить несытую юность. Лучшее дело — находить пригодные для жизни территории и помогать переселенцам обустраиваться там, налаживать коммуникации, прокладывать дороги. То, чем они занимались раньше, поколение Армина и многие до него, было всего лишь подготовкой вот к этому, важному, настоящему и конструктивному. Он слышал и не раз шепотки, дескать, раньше разведчики были героями, а нынче превратились в хозяйственников, снабженцев, что позорят память павших, несших истинную службу, боровшихся за человечество. Теперь, мол, разведчики — это те, кто лучшее место для усадки чужих задниц обустроит. Какой позор. Армину тогда отчего-то представлялся командир Закариас, именно он, Армин не вдавался в размышления почему, может, потому что произвел когда-то на него, хлипкого пацана, неизгладимое впечатление. Так этот самый командир в его воображении грозил таким умникам пудовым кулаком и глядел сурово. Армин так внушительно глядеть не умел, потому затевал часовые вдохновенные лекции о выполненном долге и чести, выпавшей на их нынешнюю долю, о возможности созидать и способствовать созиданию, и это оскорбление памяти павших — такую возможность не ценить. Командора Арлерта слушали, потому что сам он ещё был из тех, кого звали боевыми, действующими, попросту теми, кто застал настоящий ад и выбрался из него живым. А ещё, он сам не видел, но слышал, что командир Аккерман, не тот, Леви, а эта, его Микаса, заслышав такие речи среди молодежи, просто бесшумно подходила сзади и так смотрела, как умеет она одна. Одного, говорят, — видимо совершенно была не в духе — взяла за воротник и спросила: «Страшно?», рядовой затравленно закивал. «А титан страшней». Но это хорошо, думал Армин. Это просто замечательно. Времени в масштабах истории прошло-то всего ничего, а титаны уже становятся легендой, и ужас перед ними уже притупился в молодых сердцах, и уже тянет их погеройствовать. Уж куда лучше той доли, что выпала им, когда от этого геройства каждый спасался, как мог, а кто не мог, кто сам шел, те поголовно все сумасшедшие. Может, поэтому они так друг за друга держатся, а вовсе не из теплой памяти о прошлом? На плечи с хлопком ухнуло теплое, Армин вскинул голову и ещё до того, как поймал глазами в предвечерних сумерках знакомый профиль, понял — это она. Ни у кого здесь больше не хватило бы смелости так запросто его накрыть. Микаса бросила на землю какой-то то ли тюк, то ли мешок, села, взяла руку Армина в свою, повернула поудобнее и, не примеряясь, оттяпала половину бутерброда. Армин и бровью не повел, запихал в рот пропитанную жиром корку и смотрел с улыбкой, как Микаса пытается, не открывая рта и не чавкая, разжевать такой огромный кусок. Никому бы он больше такого не позволил, и она, он знал, ни с кем бы сама себе не позволила. Это волшебное и бесконечно сладкое знание, что на свете есть человек, с которым можно позволить себе всё, и отнять это знание — поступить подло. И они дарят друг другу это волшебство, не жадничая, не ограничивая ни в чем, как всегда делали, и как всегда будут делать, и нет ничего у обоих ценнее этого, что там какие-то бутерброды. Микаса протянула руку, Армин подался вперед, подставил щеку, но она зацепила пальцами кольцо из волос и вытянула кончик хвоста, волосы накрыли воротник. — Устал? — Отвык, — ответил он честно. И действительно не помнил уже, когда проводил день в седле. Все дни для него слились в бесконечное кабинетное сидение, не в своем кабинете, так в чужом, и ездил он теперь не верхом, а в карете, как полагается командору. — Но спасибо, что вытащила. Микаса придвинулась ближе, Армин, не сразу очнувшись, всё-таки откинул полу плаща, как под крыло принял. — Пришло сообщение от Ханджи, — сказала она, одной рукой придержала плащ, другой взяла Армина за пальцы, нащупала царапину, видела утром, как он зацепился за ремешок сумки, а потом долго ещё подносил руку ко рту, чтобы ничего не запачкать кровью. — Они с отрядом будут в пункте назначения через два дня, там меловые горы, хотят осмотреть по пути. Вы давно не виделись, ты рад? Армин был рад. Они вели переписку с Ханджи, и письма её всегда приходили потрепанные, иногда подмокшие, часто в самодельных конвертах, которые так ловко умел клеить командир Бернер. Официально они всё ещё состояли на службе разведки, но Армин не считал себя их командиром и письма её воспринимал скорее как дружеские рассказы, чем как отчеты. Когда-то он мечтал работать с ней бок о бок, думал, если выживут, прибьется в научный отряд, но как-то быстро стали лепить из него нового командора, и он не посчитал нужным сопротивляться. Это важно было, стать тем, кто сможет позаботиться об остальных, а командор всегда сможет больше, чем военный ученый. Из Микасы вот никого не лепили, она сама осталась. Для Армина это стало большой неожиданностью, она никогда не стремилась служить и не питала любви к военщине, он думал, уйдет, лишь отпадет надобность защищать. Но не ушла. И не сказала ему, как когда-то Эрену «если ты, то и я», а просто осталась рядом и поддерживала. Армин помнил: и чай по ночам, и плед, когда засыпал в кабинетном кресле, и заботливо прикрытое окно, чтобы не заболел, он долго ещё оставался слаб и хлипок здоровьем. Армин обещал себе, что они непременно поменяются местами, потом оставил эти мечты. Необязательно было опекать Микасу, как маленькую девочку, не он должен был это ей дать, как не давал, он помнил по своим наблюдениям, командир Закариас командиру Ханджи, хоть они тоже дружили так крепко, что, несмотря на то, что в разведке всё обо всех известно, о них иногда ходили всякие слухи. Но он сумел стать Микасе равным, плечом, на которое она смогла опереться, и она будто выпрямила спину, избавилась от многолетнего груза, когда он наконец-то дорос до того, чтобы стать ей партнером, а не подопечным. И им обоим это ужасно нравилось. «Мы просто выросли, — сказала ему Микаса, когда он озвучил ей эти мысли. — По-настоящему, не по надобности». Он, поразмыслив, согласился. В их отношениях всегда присутствовала детская потребность держаться за другого, искать у него тепла и успокоения, а до настоящей дружбы, до сознательного желания любить и оберегать, оказывается, тоже нужно было дорасти. Хорошо, что у них был этот шанс, и хорошо, что они им воспользовались. Солнце совсем село, но от нагретой земли тянуло теплом, набирали яркости первые звезды. Микаса под боком заволновалась, словно ей стало неудобно сидеть, Армин отнял руку, повернулся к ней и уже открыл было рот, как она перебила его: — А у тебя нет ещё бутерброда? Он вывернулся, залез свободной рукой в карман, протянул. — Держи. И подумал: какое счастье, что это не всё, что я могу тебе дать.