Давай о хорошем?

Когда ты глотаешь свои пилюли, это катастрофа в шахте. Я думаю о всех тех людях, что пропали в тебе. Ричард Бротиган. «Пилюли vs. катастрофа. В шахте спрингхилл».

— Давай поговорим о Господе Боге? — спрашивает Леон и смотрит в глаза. «Давай ты уберёшь пистолет. Давай ты уйдёшь. Давай ты дашь мне пожить ещё часа три, окей?» Леона честно не волнует, как это называется. Леон честно считает себя мудаком. Но разве от этого кому-нибудь легче? Ещё буквально час назад он послал по прямому направлению (и не сворачивать, ладно?) одного босса, влил в себя литр алкоголя и курил на улице. Ещё час назад на нём прыгал омега: такой, о котором стоит помечтать. Ну, знаете, с таким красивыми глазами, губами прямо на рекламу дорогого блеска (ну, или просто для порно с десятью минетами десяти разным мужикам) и классной фигурой. Леон, конечно, не мечтал. Леон в одной руке держал бутылку виски, а другой за шею, целуя так, будто он здесь — сама судьба. Будто он здесь — прекрасный принц, который своими поцелуями заставляет кончать, а на деле — ублюдок и мудак. Это его тоже устраивает. Леон — изуродованный портрет за пару миллионов баксов. — А ты веришь в Бога? — у него темные волосы, прилипшие, из-за пота, ко лбу, красивые глаза и крутые губы. У него пистолет в руках и совершенно никакой дрожи. — А ты? — он откидывает голову на подушку и пистолет упирается ему под подбородок. Омега сидит на нём, на его члене, голый и прижимает дуло к его лицу. Романтично. — Я верю в то, что я прикончу тебя прямо сейчас. Давай поговорим о твоём божестве? — дуло сильнее вжимается в бледную кожу. Вот так и умирают богатые люди. Вообще-то это, конечно же, круто: ради тебя киллер буквально ебётся. Ты типа весь такой авторитет. Но Леон думает о том, какого чёрта в киллеры берут омег. Они же все такие эмоциональные, куда им этот пистолет? Это самая сексуальная смерть в истории. Леону опять повезло. — Я всегда восхищался Бротиганом, — отвечает Леон и тянется рукой к сигаретам. Он закуривает и дым так похож на всё то, что сейчас происходит. — А ещё… да ладно, давай о тебе? Как тебя зовут? Дым, как и всё, что сейчас происходит, — лёгкий, ускользающий, травящий. Умирать легко на самом-то деле. — Грей. Меня зовут Грей. — Вот как. Взгляд Леона устремлён в потолок и он опять затягивается, заполняя себя дымом и немного страхом. Умирать страшно, на самом-то деле. — А в прошлый раз ты моего имени даже не спросил, — парень усмехается на нём и чуть ёрзает по бёдрам мужчины, провоцируя очередной стояк. — У тебя даже в такой ситуации стоит? Даже когда я собираюсь тебя пристрелить? Чёртово же ты животное, — он хмыкает, ощущает, как внутри твердеет альфий член. — В прошлый раз? У нас был прошлый раз? — он прикрывает глаза и стряхивает пепел прямо на пол. — У нас был прошлый раз, два часа и ты забыл презерватив. У меня из-за тебя, сука ты эдакая, вся карьера к хуям! — он вдавливает дуло пистолета в мягкую кожу сильнее, оставляя красный отпечаток от касаний железа. — Из-за презерватива? Они узнали, что ты был с альфой и решили тебя убрать? — О, нет. Ну, знаешь, я был в том клубе, где ты отдыхал. Ты был пьяным, мне было двадцать и я верил во всю эту любовь. Ты был пьяным и заверял меня в нашей истинности. А потом трахнул. А потом ушёл. А я потом сидел, думал, что с ребенком делать. — Ты его убил? У Леона в глазах ни шока, ни жалости, ни сострадания. Леон прожигает сердце, крошит кости в пыль и ухмыляется, как последняя сука. — Нет, — голос едва дрогнул. — Мне было двадцать, ты забыл? Пока справлялся со всей этой хуйнёй, меня выпихнули с работы. В киллерах вообще омег не жалуют, а я почти уважения добился! А из-за ребёнка пришлось идти по специальности. Знаешь, как юристу сложно, оказывается, кормить только себя? — А я тут при чём? У Грея впервые дрогнула рука. Он не ожидал жалости, просьб простить и понимания, он ожидал… эмоций? У Леона ничего не было кроме меди в глазах, железной сдержанности и спокойствия, от которого Грею впервые стало не по себе. — Это твой ребенок. Он есть сейчас из-за тебя. Ты не подумал о безопасности, ты врал мне, ты клялся в любви. Не я, — он выдохнул, невольно вжимая пистолет сильнее, будто желая пробить ему череп дулом. — Сам виноват, — ровным голос отвечает он. Грей опять вздрогнул. — Не надо было мне верить, не надо было мне давать. Давай о хорошем? — Ты такой тупой, что в данной ситуации хочешь поговорить о чём-то хорошем? — хрипит омега, глотая комок от обиды, сволочизма альфы и собственного непонимания. — О хорошем. Чего ты хочешь от меня? Алиментов, признания отцовства, передачи ребёнку части наследства? Ну же, не стесняйся. — Единственное, чего я мог хотеть, так это нормальную, полноценную семью, а не… — Ты хочешь, чтобы мы были семьёй? — альфа убирает рукой пистолет, Грей повинуется. — Грей, — голос тихий, такой, от которого начинают дрожать руки. — Грей. Омега ощущает тепло сильных мужских рук на своих плечах, и, снова слыша тихое «Грей», спокойно выдыхает. Чужие руки сжимают чуть сильнее и он не прекращает повторять это «Грей». Парень не знает, что происходит, когда голос становится отдалённым, а очертания размытыми. Он хочет быть семьёй с ним. Со сволочью, ублюдком, тварью. Он хочет. Картина отдалённая. Взрыв в голове, миллион искр и его выдёргивает в другую реальность. — Грей. Он слышит волнующийся, знакомый голос и открывает глаза. За окном едва встало солнце — ещё туманно. — Боже, я думал, что не проснёшься, — альфа утыкается носом в тёплую шею, выдыхает и ласково целует. — Малыш, что тебе снилось? Ты то ли плакал, то ли просто был на грани. Всё хорошо? — Всё хорошо, просто кошмар приснился, — он судорожно выдыхает, смахивает со щеки капли и переворачивается на спину, смотря Локи в глаза. — Точно? — мужчина гладит по плечам, волосам, целует в шею. — Точно. Просто страшный сон. Такое случается, ты же знаешь, — он зарывается дрожащими пальцами в копну рыжих растрепанных волос. — Грей, — голос Лео внезапно стал серьёзным, непривычным. — Я люблю тебя и твоего ребенка. Нет, не так. Я люблю тебя и нашего ребёнка — потому что Эдди для меня уже как мой собственный ребенок, но, Грей, могу я узнать, от кого он, хотя бы? — Если бы я сам знал, — он усмехается. — Это было в клубе, я встретил альфу, который наплёл мне про то, что мы истинные и только друг для друга. Он забыл презервативы. Вот и вся драма. Его звали… Леон, — он говорит его имя на выдохе, прикрывая глаза. — Вот как, — он кивает. — И ещё. Что на счёт твоей бывшей профессии? Я, бывает, вижу у тебя чересчур дорогие вещи. — А, — омега отмахивается, улыбается и обнимает за шею. — Я всегда работал юристом, а те вещи дарили. Локи тяжёло выдыхает, говорит «Ясно» и целует. Грей шепчет «Всё хорошо», а ещё «Я люблю тебя», а ещё «Ты помнишь про наши планы?». Лео внезапно мягко улыбается, гладит по волосам и почти на ухо: — Конечно, сегодня выполняем просьбу Эдди на счёт младшего братика. — И посидишь сегодня с Эдди? У меня есть кое-какие планы до вечера. — Да, хорошо. Что за планы? — Надо разобраться с делами на работе, я вчера не доделал. Локи понятливо кивнул, чмокнул в лоб и, встав с кровати, накинул халат, спросив: — Будешь завтракать? — Конечно. Они обмениваются улыбками и, когда Локи выходит, Грей тяжёло выдыхает, переворачивается на бок и прикрывает глаза. Он протягивает руку под подушку, сжимая рукоять пистолета. Он любит. Он до сих пор любит того, с кем провёл лишь пару часов. Любит того, кто жарко целовал и шептал долгое: «Я не знаю, как это возможно, но я уже люблю тебя». Он любит его точно так же, как и Эдди — сильно, тепло, откровенно. Холодное железо рукояти едва холодит кожу. Он, конечно, рад был бы с ним по-другому поговорить, да разве станет слушать? А с пистолетом около челюсти выбора особо нет. Грей — набор воспоминаний из стали. Грей — красивый портрет с побледневшей краской. Грей любит Локи. Как человека, что смог поддержать. Что смог помочь. Не более. Грея заебало всё происходящее. Грей заряжает пистолет. Грей, на самом деле, не знает, что делает.