Узы

— Адди, детка, — шепчет Ник, водя губами по ее предплечью. Адалинда смотрит на себя в зеркало. Спутанные волосы, затравленные глаза с залегшими под ними мешками. Ожерелье синяков вокруг горла. Засос на ключице. — Не зови меня так, — Адалинда плюется словами. Ник тянет ее на себя, опрокидывает, ловко обвивается вокруг. — Моя радость, — шепчет он. — Солнышко. — Шлюха, мерзкая ведьма, — голос его все так же нежен. Руки твердые, безжалостные. Наверное, все дело в инстинкте: подсознательно он хочет сделать ей больно и одновременно желает, чтобы им было хорошо — такова суть любого проклятия, несущего одержимость. — Ник, мне больно, — говорит Адалинда, целует ему ладонь, умоляя о снисхождении. Она так устала. Ее жизнь превратилась в бесконечный день сурка, закольцованный в повторяющийся цикл из получаса секса. Периоды все короче. Любой на месте Ника не выдержал бы, но он же Гримм. Адалинда вся в поцелуях с ног до головы, у Ника болезненный, затуманенный взгляд, на лице восхищение и мука. — Адди, — шепчет Ник, льет свою мольбу ей в губы. Адалинда отзывается, не может не отозваться — в солнечном сплетении тяжелеет, грудь становится чувствительной. Ник нежно гладит ее руки, очерчивает голубоватые венки на сгибах локтей. Целует Адалинду так, словно в целом мире не существует никого, кроме нее, будто вселенная схлопнулась в номер мотеля — потрескавшаяся штукатурка, неработающий телевизор, пыльные жалюзи и парковка под окном. Адалинду никто никогда не любил. — Адди… Выныривая из пучин раскаленного забытья, Адалинда со злобой думает, что непременно найдет того, кто ее так подставил. Наверняка что-то было — какой-то намек, просчет, один шаг не туда. Ей не хочется оставлять свою жизнь на откуп судьбе. Щеночек-Гримм, ему нужно было всего лишь быть послушным мальчиком, скушать печеньки и некоторое время побегать хвостом за хозяйкой. Он и правда оказался послушным мальчиком, только вот хозяйка, отведав его же крови, вдруг резко перестала быть ведьмой, а зачарованный поводочек между ними превратился вдруг в нерушимую цепь, подвесившую их за шеи к одержимости. Ник вытягивает руки Адалинды над головой, они лежат, слившись в единое целое. — Адди… Адалинда сама целует его, переплетая их пальцы, поводит бедрами, ей душно, она вспотела, от Ника несет жаром, как от раскаленной печки. Он выпутывает ладони из ее хватки, приподнимается, Адалинда сама разводит колени. Все остальное выпадает из ее памяти. Долгий, невыносимо мучительный миг, растянутый в бесконечность, стоны, потолок раскачивается над головой, они словно на корабле. У Ника потные плечи и нежные потрескавшиеся губы. Адалинда облизывает их — кровь Гримма ей уже не страшна. Они трахаются, как те самые соседи в комедиях, которые ночи напролет не дают спать главным героям. Адалинда хрипло воет, расцарапывая Нику спину — новые царапины ложатся поверх старых, не успевших еще зажить. Ник разводит ей руки, прижимает их к кровати, он сильный, предплечья бугрятся сухими мышцами. Движения его тугие, безжалостные. — Адалинда, — шепчет он, слизывая с ее щек слезы. На улице вечный душный полдень длиною в жизнь. Адалинда сорванно стонет, бездумно глядя в потолок, расчерченный ясным солнечным лучом. Когда тени на потолке исчезнут, смытые наступившей ночью, а Ник все-таки заснет, она сделает это, совершит свою месть человеку, устроившему этот один шаг не туда, разбавив заклятье крови кровью из собственных голубоватых вен на сгибах локтей. Враг будет смотреть на нее из отражения в зеркале и улыбаться.