Несерьёзно

***

      Конечно, Нагиса боялся.       Иначе и быть просто не могло: Карасума-сан протянул ему нож и стал говорить что-то о свободе выбора, о том, что решает всё именно он, Нагиса. Да какой же тут выбор, сэнсей? Вы сами его лишаете, говоря об этом перед всеми — неосознанно, скорее всего, искренне, но…       Нож в руке оказывается непривычно тяжёлым; холодная острая сталь отражает взгляд — на удивление спокойный, какой-то мягкий даже взгляд. И руки почти не дрожат: на нём — ответственность.       Выбор сэнсея пал именно на него, и, пожалуй, встретившись взглядом с глазами Карасумы-сана, Нагиса готов довериться.       Но всё-таки… Почему именно он?       Значит, есть что-то, правда?       Значит, есть.       «Есть», — понимает Нагиса с отчётливой ясностью, заставляя тренера, этого странного доброго-злого Такаоку-сана завалиться назад на землю, обнимая его со спины почти ласково, левой рукой закрывая чужие глаза, краем сознания вспомнив о чем-то подобном из прослушанной не так давно лекции; замирает в таком положении, прижимаясь сам и прижимая к горлу мужчины зазубренную сторону ножа — не острую, нет, изменил в самый последний миг, ведь не настолько же всё серьёзно, верно?       И изнутри сразу такое торжество поднимается, что не рассмеяться от лёгкого смешливого облака в груди практически невозможно, но он сдерживается, лишь губы растягиваются в усмешке, да вырывается невольное: «Попались».       И пляшут мысли-звёздочки в голове: «Вы попались, Такаока-сан, попались!»       Нагиса машинально облизывает высохшие губы — «От чего, от страха?» — и лишь потом понимает, что на поляне тишина и все смотрят только на него.       Что-то не так?       Неужели необходимо было использовать острую сторону ножа?       Нагиса встревоженно смотрит на Карасуму-сэнсея, глубоко внутри задавливая какое-то шипучее предвкушение от мысли, что всё могло бы быть немного — «… совсем чуть-чуть, да?» — серьёзнее.       Оружие в руках блестит, сталь наверняка уже не такая холодная, как была, — нагрелась от тепла чужого тела. Тренера бьёт дрожь, едва заметная, но совладать с собой у него выходит не сразу.       Это ведь страшно, когда тебя пытаются убить.       И ничего странного в этом страхе нет: даже Коро-сэнсей боится.       И Нагиса не знает, что именно он испытывает, ощущая себя причиной этого страха.       Наверное, он тоже боится.       Признаться самому себе, что чувствовать чужую дрожь, слышать прерывистое дыхание, догадываться о том, как часто бьётся чужое сердце, и понимать, что именно ты являешься тем, кто заставляет цель всё это испытывать… признаться в том, что тебе это нравится, — страшно.