it's hard to breathe

Стив смотрит на Баки с бесконечной нежностью в глазах не идеально голубого цвета, а со вкраплением зеленого. Баки же идеален много меньше, чем просто неоднотонная радужка. Стив ослеплён своим вновь и внезапно обретённым счастьем. Пусть весь мир катится к чертям, пусть и Тони, и Наташа, и Вижн забудут навсегда о существовании Джеймса Бьюкенена Барнса. Хотя бы о Солдате, что прочно засел внутри его головы и не выходит, не поддаётся ни на ласковые уговоры, ни на жестокие заморозки и дуло пистолета, приставленное к виску. Сердце разрывается на бесконечно много мелких осколков, когда Баки, контролируемый лишь паршивым набором слов, разносит стеклянную камеру и убегает. Осколки ранят душу при виде его, бессознательного. В измученных глазах Капитана печёт, когда Баки — его Баки, улыбается, делясь воспоминаниями. С рукой, зажатой в прочных тисках, с грязными прядями волос, что падают на лицо, смертельно уставший бежать и бороться. Но он, боже, помнит, а уголки губ (таких же ярких, обветренных и обжигающе горячих, как в последний день) подняты вверх, а не опущены, рисуя маску безучастия. Это способно перечеркнуть все. Капитану хочется уберечь Джеймса от мстителей, правительства и всего мира. Обернуть собой, образуя надежный кокон и охранять, как дракон охраняет своё золото. Нет, он не спрашивает, чего хочет Баки. Кому, как не Роджерсу знать, что будет лучше для его друга? Капитан одержим Джеймсом, как дьяволом, только намного сильнее. Время, когда они вдвоём летят над океаном — пожалуй, самые лучшие часы для Стива за прошедшие два года. Порой ему и не верится, что Бак здесь, рядом сидит и готовит оружие, чтобы пойти в бой не против, а вместе с Капитаном. По собственной доброй воле, а не с промытыми мозгами и приказами. От короткого взгляда в зеркало около панели приборов Роджерсу становится легче на душе и разглаживаются горькие морщинки между бровей. Кажется, Стив держит руку на плече Джеймса немного дольше, чем держат друзья, а сжимает слишком слабо для тех, кто уже через минуту (хоть и не знает этого) пойдёт в бой, из которого рискует не выбраться. Идеально белый снег отражается в глазах Баки, делая их светлее, цвета последнего кусочка неба, который вот-вот затянут грозовые тучи. И честное слово, Стив готов поклясться, что в этих глазах начинает оживать огонёк Баки из Бруклина. Медленно, дрожаще, грозясь каждую секунду потухнуть — но горит и горит вопреки всему. Стив одержим мыслью о том, что когда-нибудь они найдут способ навсегда избавиться от Солдата, въевшегося глубоко в нутро Джеймса. У Баки изменились черты лица: приобрели тонкие жёсткие линии, как гипсовая маска греческого бога, заострились и прибавили ему еще лет двадцать (сверх уже всех, им прожитых). Изредка мигающая лампа старого лифта добавляет Джеймсу странной красоты, рисуя чёрные тени в глазницах, на скулах и в этой чудесной ямочке на подбородке. Они спускаются долго. Конструкции проржавели несколько лет назад, цепи, не ожидавшие больше работы, визжат, того и грозясь оборваться, уронив лифт в тёмную бездну. Стив и Баки стоят немного ближе друг к другу, чем друзья. Немного дальше, чем любовники, но щелчок в голове Капитана расставляет все на свои места. Его пальцы ложатся на (ох) эти самые скулы, и пусть этот жест годен для влюблённых парочек, ещё не прошедших конфетно-букетный период, Стиву можно. Ведь он влюблён немногим больше семидесяти лет. Капитан целует Джеймса, вкладывая в этот поцелуй всего себя. И чужие губы не понизили температуру ни на градус, несмотря на регулярные заморозки все эти годы и страшно холодную зиму в сердце. Чужие губы горят. Баки, кажется, ждал всю жизнь, когда очутится здесь: напирает даже больше, чем сам Роджерс, прижимает его к стене с облезшей краской. Вылизывает его рот, как в последний раз, прерываясь, лишь чтобы сделать один вдох на двоих. Бионическую руку Баки со всей осторожностью (посмотри, Стив, я больше не убиваю) вплетает в мягкие, прекрасно-солнечного цвета волосы на затылке Стива, и тот задыхается. Не в приступе астмы, от нежности, бьющей фонтаном откуда-то под рёбрами.