Ныне отпускаю тебя

«Вот как хорошо было в Эреборе, — думал Оин. — Ты — отдельно, королевский род — отдельно. А тут…». А тут, в его лавке в Синих Горах, где-то у прилавка бродил королевский отпрыск крошечных семи лет. Дис срочно нужно было… куда там ей было нужно, а чести наблюдать ее отпрыска в неестественной среде обитания почему-то по-родственному удостоился Оин. Тот всю жизнь думал, что умеет управляться с женщинами. Оказалось, принимать у них роды и объясняться с ними — две большие разницы. Роженицы преимущественно орали и глядели на Оина перепуганными глазами. Дис ему улыбнулась, поцеловала сына, сказала кому-то из них: «Будь умницей» и приложилась к оиновой щеке просчитанным поцелуем, чем на ближайшие десять минут лишила его не только дара речи, но даже и проблеска мысли. Когда Оин пришел в себя, Дис уже не было, а ее сын с любопытством ходил по лавке. Оин вдруг с раздражением понял, что понятия не имеет, как вести себя с мелким родичем. Весь его опыт общения с детьми сводился к первому крику новорожденного и ассортименту из фраз: «нельзя», «не трогай», «не плачь» и «на конфетку». Последняя обычно пользовалась особой популярностью и у Оина, и у «не трогай» и «не плачь». Пустить в ход этот свой козырь Оин никак не мог — королевский отпрыск молчал, ничего не трогал и плакать не собирался. Как и Оин не собирался за просто так кормить его конфетами. Кили ходил по комнате, рассматривал разнокалиберные банки, полные заспиртованных гадов и их частей, принюхивался к пучкам сухих трав, разглядывал корешки книг. Оин все больше мрачнел, видя завороженное детское восхищение. Он закрывал глаза, но тишина в темноте под его веками была столь вкрадчивой и неправдоподобной, что он тут же начинал, часто моргая, высматривать Кили. Ему все казалось, что тот совершит что-нибудь глупое: возьмет и запустит куда-нибудь пальцы или что-нибудь тайком лизнет. У Оина было замечательное место для наблюдений: в лавку часто приходили люди и ничего постыдней, чем сидеть, уставившись им в срамное место или стоять, вывернув шею до хруста, лекарь не мог себе представить. В результате ему сделали стул-насест с лесенкой, приставленной к сиденью. Достойная высота для разговора с людьми, утешенное самолюбие при разговоре с гномами. Когда Глоин начинал в очередной раз ворчать, жалуясь брату на его же тщеславие, Оин тут же поминал его бороду. Большую, длинную бороду. И топоры Двалина заодно. И кошелек Балина. И… «Достаточно», — ворчал Глоин и уходил. Его бухтение долго еще было слышно в недрах дома. Сейчас же Оин впервые пожалел о своем славном наблюдательном посте. Да, он все видел, но вовремя подбежать к Кили, вздумай тот сделать что-нибудь необдуманное, не успел бы. Странным образом Оину даже не пришло в голову, что он может крикнуть, одернуть мальчика. Кили стоял у самого окна, рядом с сосудом, в котором плавало странное существо — то ли рыба, то ли змея. Длинное тело свернулось спиралью, морды не было видно, разноцветная чешуя сияла в солнечном свете, все лицо Кили оказалось усеяно многоцветными отблесками, растрепавшиеся волосы в пыльном желтоватом луче отсвечивали темно-бордовым. В приоткрытой створке окна дробилось видение восхищенного мальчишеского лица, легкого и светлого, какого-то совершенно нереального с этим чешуйчатым узором на щеках и зачарованными глазами, подкрашенными разноцветными искрами. Оин был еще и гадальщик. Всю жизнь его преследовало темное, двойственное деление на сложный, прекрасный порядок его лекарского дела и густую однородную черноту предчувствий, опасений и безнадежного поиска тропы среди пустоты дела другого. Всю жизнь Оин был словно канатоходец, осторожно бредущий над двумя своими вечно противоборствующими, неравноценными половинами. И теперь вторая, неизведанная, постылая, до дрожи пугала его внезапно проснувшимся беспокойством, какой-то странной тревогой. Для того чтобы спуститься, Оину нужно было отвернуться на мгновение, и это мгновение для него растянулось в добрую бесконечность. Он словно бы спиной видел, как этот почти чужой мальчик вылетает в окно, яркой вспышкой отразившись в стеклах окон. Когда он повернулся, рассерженный, с безумно колотящимся сердцем, Кили стоял все там же и даже не думал прикасаться к банке. Оин шел к нему сквозь плотные потоки пыльного света и пыльной тени, скрипя каждой половицей на своем пути, и его беспричинная, тревожная злоба металась в нем, как металась бы разноцветная тварь в банке, будь она живой. — Можно я потрогаю? — безмятежно спросил Кили, подняв глаза. Он ничего не знал, не чувствовал и никуда не собирался улетать. Ярость в Оине тут же потухла, будто задутая свеча. — Нет, — мрачно, несколько мстительно ответил он. От обиды лицо Кили будто полиняло, погасли чудесные разноцветные отсветы, поблекли волосы, по-детски страдальчески выгнулись брови. Оин с интересом следил за тем, как, расстроившись, королевский отпрыск старается взять себя в руки. Он раз за разом пытался разгладить лицо до совершенного равнодушия, слегка припорошенного холодностью — Оин весело распознал в гримасе Торина — но губы все поджимались, и все кривились брови. — Не стоит, — куда мягче, чем собирался, сказал Оин, — Она… оно ведь ненастоящее. Это мне Глоин сделал, чтобы посетителей удивлять. Оин осторожно положил руку Кили на плечо и чуть-чуть подвинул его, чтобы показать на табличку. Она специально была расположена так, чтобы ее не сразу было видно. «Латунь, разноцветная эмаль, сработано мастером…». — Ух ты! — глаза у Кили восхищенно округлились и округлился рот. — Вот здорово! А что еще умеет дядя Глоин? Оин, весьма задетый такой реакцией, встопорщил усы и потянул Кили показывать, что умеет он, дядя Оин. Когда Глоин вернулся из кузницы, лавка встретила его скромным, почти робким, но тем не менее абсолютным беспорядком. Глоин решил было, что их ограбили, но посреди хаоса сваленных банок и переставленной мебели, над развалом книг гордо реяли бараньи завитки растрепавшейся бороды, и сам Оин веял там же вдохновенным провозвестником лекарских знаний. Глоин еще подумал, что их отец, страстный поклонник «птичьих гаданий», остался бы от подобной картины в восторге. В тени брата почти не было видно младшего мальчишку Дис. Он сидел тихо, как мышка, и слушал Оина. Глоин ухмыльнулся. О любимом деле брат мог вещать часами, голос его превращался в священное карканье, истории ветвились, будто ядовитые корни ландышей — цветов невинных, сладких и убийственных. — Дядя Глоин! — прозвенел Кили. Гномы всегда с трепетом относились к детям. Глоин разулыбался, огладил бороду. Именно на нее и уставился завороженный Кили. Вечер давно уже погасил солнце, стекла в окнах казались отлитыми из тумана, и только нижний край рам еще ловил рыжие прощальные отсветы. В свете зажженной лампы волосы Глоина казались настоящим сокровищем во всей роскоши надетых эглетов и тщательно расчесанных медных прядей. Довольный Глоин милостиво склонил голову. Кили запустил ему в бороду сразу обе руки, как в щедрую горку конфет. — Экхм, — грозно прокашлялся Оин. Глоин поднял на него глаза — брат выглядел как недовольный жизнью сыч, его загнутые усы словно росли прямо из предупреждающе раздутых ноздрей. Глоин понял, что если ему не хочется долгой тяжкой ссоры, как это обычно бывало, стоило Оину заподозрить брата в нарушении личных границ, то лучше бы ему свернуть бороду и самому свернуться где-нибудь в уголке и не отсвечивать. — Пойду-ка я… ужин, — сказал Глоин, осторожно выпутывая Кили из бороды, в которую тот умудрился завернуться чуть не целиком. — Иди-иди, — покладисто послал его брат. Когда Глоин вернулся с молоком и печеньем, Кили уже спал в низком, самом невзрачном и одновременно самом удобном гостевом кресле. Прямо над его головой стояла банка с той самой гадиной, которую Глоин смастерил как-то в насмешку над братом, а тот, поворчав, с удовольствием принял ее и сам сделал табличку для банки. Глоин тогда всерьез думал, что брат постоянно насмешничает и издевается над ним, и был посрамлен. Кили сопел, неудобно свернувшись и уложив голову на широкий подлокотник, лицо его казалось выточенным из призрачных тенистых слоев, прозрачное и чистое. Чешуйчатая тень от гадины в банке словно пригвождала дымчатый лик к обивке рядами тончайших сумеречных лезвий. Тело Кили вдавливала в кресло теплая накидка Оина. Сам Оин возвышался у окна, в самой позе его Глоину почудилась вдруг недобрая тревога. Старший брат, одновременно и чересчур чувствительный порой, благодаря одной своей сути, и дополняюще равнодушный, благодаря другой, не склонен был тревожиться попусту. — Что? — тихо спросил Глоин, осторожно пристраивая поднос на угол стола, свободный от книг. Оин только нетерпеливо махнул рукой: — Скорей бы уж его забрали. — Обуза? — Еще какая! Мелкий, пронырливый надоеда. — Он же понравился тебе, — неуверенно заметил Глоин и тут же втянул голову, готовый к гневной отповеди. — Понравился, — сумрачно подтвердил Оин и со всей силы дернул себя за бороду, словно наказывая за что-то. На фоне сладких долгих сумерек профиль Оина казался темным и тоскливым, черным бумажным силуэтом, приклеенным к мутноватым неровным стеклам. Его светлый двойник, полупрозрачный и растерянный, в недоумении кривил губы по другую сторону стекол. Когда Дис заявилась, наконец, в лавку, явно уставшая и даже сонная, в сопровождении мужа, Оин прямо сказал ей, передавая Кили на вытянутых руках: — Буду благодарен, если в будущем вы выберете своему сыну другого наперсника. — Вашему племяннику, — уточнила Дис, умевшая держать лицо куда искуснее своего младшего сына. — Он был непослушен, что-нибудь испортил? — Нет, — Оин отвернулся от ее чересчур пытливого взгляда, — нет, он хороший ребенок, внимательный… Я просто не подхожу. Дис переглянулась с мужем, кивнула — тяжелые хрустальные серьги у нее в ушах качнулись, рассыпая по потолку радужные отсветы. Ровно через три дня она вновь оставила младшего сына под присмотром Оина. И продолжала так делать на протяжении следующих трех лет.

***

Оин потом часто думал — как так вышло? Почему именно с ним Дис стала оставлять своего младшего сына? Какого-то однозначного, судьбоносного ответа на этот вопрос не существовало. Просто Кили был уже слишком взрослым, чтобы сидеть со служанкой, а Фили пошел учиться, Дори оказался занят, Дис нужно было срочно отлучиться… И все. — А что же потом? Почему ты привела его через день и на следующей неделе тоже? — как-то спросил Оин у Дис. — Ты ему понравился, — ответила кузина. Это оказалось страшно — понравиться младшему отпрыску Дис. Оин знал за собой, что у него мерзкий характер. Кили был не такой. Кили был славный, веселый, какой-то легкий. Солнечный. Оин, пожалуй, мог бы принять его не просто за выходца из другой семьи — за ребенка иной расы, если бы итог веселых, славных действий Кили не доводил его периодически до мрачнейших приступов беспомощной ярости, перемешанной с восхищением. Довести его до белого каления! Его! А ведь Кили, судя по всему, даже и не старался, и цели перед собой такой не ставил. — Нет! Не трожь! Оставь! — пыхтел Оин, зажав под мышками семь банок разного размера и сомнительного содержания. Кили носился по лавке, словно стремясь перетрогать решительно все, Оину оставалось только бегать за ним и ловить то, что норовило упасть. — Только не карты! Кили скакал по лавке, как неукротимый прыгучий мячик. И рук у него словно было раза в три больше, чем положено. Только в первый день он был тих и послушен. С каждой встречей Оин познавал все новые стороны неистощимой детской фантазии: сотни вопросов, неукротимая энергия, идеальное чувство предела. Именно тогда, когда Оин готов уже был сам побросать все банки, кинуть поверх драгоценные свои карты и за ухо отвести Кили домой, тот успокаивался, садился в облюбованное кресло и тихонько читал книги в сочной разноцветной тени от металлической гадины. Оин, ворча, расставлял по местам банки, раскладывал книги, собирал карты. Когда он оборачивался, Кили обычно спал, откинув голову, по безмятежному лицу плыли яркие блики. Лавку захватывала тяжелая сладкая тишина. Оин научился ценить каждый ее миг. Ежевечерне он обещал себе, что это все последний раз, что никогда больше… Через пару месяцев Кили начал приходить и уходить сам, уже без сопровождения Дис. Все это время, в редкие минуты покоя глядя на Кили, Оин слышал в своей голове бесплодное «почему?», безнадежно повторяемое его голосом с разными интонациями. Ему было тоскливо, его мучило странное чувство, будто его втягивают в какую-то авантюру, о самом существовании которой он даже и не подозревал. Главной свидетельницей сомнений Оина стала ненастоящая гадина. Она нравилась Кили. Вообще, Оин подозревал, что его лавка оказалась для Кили эдаким магазинчиком чудес. Только пылкое детское воображение могло наделить пыльные полки, заспиртованных змей и их такого же вполне себе ядовитого хозяина флером смутного очарования. Однако дети умеют и любят рассказывать себе сказки. Для Кили, как потом оказалось, все вокруг было волшебным и неделимым: разноцветная гадина, скрип любимого стула Оина и его же голоса, длинная рыжая борода Глоина и его добрые глаза. Кили был славный сорванец, настолько славный, что взрослые прощали ему слишком многое просто за то, что он такой, какой есть. С Оином это не проходило. Оин ругался на Кили, грозился его прогнать, если нужно, был с ним строг и ехиден. Кили вел себя все хуже. Наверное, думал потом Оин, Кили чувствовал его тревогу и сам беспокоился, и хватал без спросу банки и книги, и карты. Однажды Кили схватил посох Оина и, прежде чем спохватился, уронил его всеми шипами на стойку. От столешницы во все стороны полетели щепы. Оин выпрямился и сухо сказал: — Пошел вон. Все это время он был по-своему был добр к Кили, насколько умел, а он не умел вообще ничего. — Прости меня, — виновато попросил Кили после неуютного продолжительного молчания. И обнял Оина, как обнимал дядю, если был виноват. Оин видел как-то, как в каком-то переулке Торин говорил с младшим племянником. Говорил тихо, обыкновенно, понять, что что-то не так можно было только по тому, как Кили покраснел и опустил голову. Торин спросил, наверное, что-то вроде «ты понял меня?». И вот тогда-то Кили его и обнял. Оин впервые в жизни видел Торина растерянным. Теперь он на себе почувствовал, каково это. Он, помедлив, погладил Кили по голове. С тех пор Кили начал обращаться к нему на «ты», а Оин позабыл свое «почему».

***

Пещеры в Эред-Луин были не то, что в Эреборе. При той же вентиляции воздух в каменных стенах все время оставался чересчур, непривычно влажным. Каменные ходы строились хоть тщательно и аккуратно, но все равно в спешке, при нехватке рабочих рук. Удивительное дело — только выйдя из Одинокой Горы, гномы прокляли непривычный надземный мир, переселившись же в Синие Горы, они теперь не спешили скрываться в пещерах. Именно в пещерах многих из них запер дракон. Гора оказалась не только защитой, но и ловушкой. Сотни гномов поймала она в свои такие надежные, такие крепкие стены и заперла их в себе навечно. Поэтому теперь гномы не торопились обживать новые, незнакомые пещеры. Временный городок не только не был заброшен, но наоборот, постепенно разросся, деревянные дома кое-где потеснили каменные постройки, гномов разбавили люди — ученики, охотники, просто случайные поселенцы. Весной, летом и осенью гномы жили на поверхности, и только зимой, достаточно теплой, но слишком снежной, перебирались в пещеры. Ученики спускались к подножию гор, городок вымирал почти полностью. Обильные снегопады засыпали дома по самые крыши, превращая поселение в неровную череду пышных сугробов. Гномы набивались в пещеры, и удивительным образом влажного воздуха, и так тяжелого и густого, словно переставало хватать на всех. Факелы тускло светились сквозь влажную взвесь, звуки становились гулкими и искажались. Оин любил зимы, но предпочитал встречать зимние дни вне гор. Он специально выбрал дом почти на отшибе, ближе всего ко входу в пещеры, а потом еще отдельно заплатил за потайной ход прямо в лавку. Большую часть его работы составляли люди, с весны по осень практика Оина цвела и плодоносила изрядным доходом. Зимы его были тягучие и бездельные. Оин проводил их в лавке. Вот и в этот раз он вооружился большой флягой с водой и подземным узким ходом вернулся в магазинчик. Сквозь люк в полу, спрятанный за стойкой, Оин вылез в комнату — пыльную и выстуженную, снял внутренние ставни с окон. Снаружи зима уже сделала свое белое дело, стекла полностью залепил снег. На улице было солнечно, комната изнутри стала золотистой и светлой, пылинки в густом воздухе казались крупной алмазной пылью, медленно плавающей в янтарном сиропе. Оин проверил печную трубу, поставил греться чайник. А сам выбрал книгу и уселся читать. Комната медленно прогревалась, сухой холод, всю зиму хранящий книги, постепенно отступал, чай душисто пах, у Оина под пальцами шелестели грубые неровные страницы. Пропустить скрип люка он никак не мог. Оин почти подпрыгнул. Брат стал бы беспокоить его лишь в самом крайнем случае — кому-нибудь нужна срочная помощь, или вдруг роды, или… Над стойкой показалась темная макушка, потом часть щеки, хитрый темный глаз. — Кили, — каркнул Оин. — Что случилось? В голове крутилось самое невероятное: что-то с Дис, с ее мужем, с Фили? Кили с независимым видом вышел из-за стойки, спрятав руки за спину, подошел к Оину, вскарабкался тому на колени. Оин смотрел на него в немом удивлении, книга слегка съехала с подлокотника. Он даже не мог точно сказать, что его так поразило — простота, наглость или то, что мелкий нахал вел себя, как будто только так и надо. — А что ты читаешь, дядя Оин? — спросило маленькое чудовище, подняв на Оина безмятежные глаза. Оин продолжал молча моргать, глядя на Кили. — У всех все хорошо, а я соскучился, — обаятельно улыбаясь, признался Кили. Оин кашлянул, поправил книгу и красноречиво потряс коленом. Кили так подпрыгнул, что даже зубы клацнули. — Я уже слишком взрослый для такого, — холодно сказал он, намертво вцепившись в подлокотник. — А я слишком старый, бездетный, твой родич в пятом колене и не люблю фамильярностей, — сварливо отозвался Оин. — А что такое фамильярность? — застенчиво спросил Кили, тут же растеряв свою напускную уверенность в себе. Оин кудахчущее рассмеялся и снова дернул коленом к вящему возмущению Кили: — И ты думаешь, что я вот просто так возьму и скажу тебе? — Но так же нечестно! — возмутился Кили. — Нечестный, старый, бездетный, твой родич в пятом колене — это я, — подмигнул ему Оин. Кили надулся. — А вот словарь вон там, глядишь, и посговорчивей будет. Кили внимательно посмотрел на Оина, желая проверить — издевается он или нет. «Конечно, издеваюсь», — всем своим видом словно предупредил его Оин. Кили вздохнул, нехотя слез с неуютных острых коленок и с показательной неохотой побрел в указанную сторону. Он почти уже добрался до нужной полки, когда Оин, все это время внимательно следивший за ним, крикнул: — Кое в чем я сказал неправду. Кили гневно обернулся к нему. — Не такой уж я и старый, — сквозь смех признался Оин. Пока разозленный, надутый Кили шумно копался в книгах, жалуясь самому себе под нос, Оин лихорадочно думал, чем же его накормить. С собой он ничего не взял, кроме воды, в лавке вроде бы ничего съестного не осталось… Оин вдруг вспомнил про коробку пряников, которую принес ему покупатель в качестве благодарности за составленное снадобье. Оин из вежливости попробовал один — слишком сухой и какой-то пресный — и убрал всю коробку с глаз долой. Она лежала там, где он ее оставил — в самом дальнем углу чайного шкафчика. Оин приоткрыл крышку короба, готовый тут же захлопнуть ее, если учует плесень. На него пахнуло специями, яблоками — пряники были проложены яблочными ломтиками, те не испортились, но словно завялились, сделавшись прозрачными. Спустя несколько минут Кили уже жевал ароматный понежневший пряник, а Оин рассказывал ему о том, как пользоваться справочником, описывающем разные признаки не только болезней, но и болезненных состояний. Кили внимательно слушал. Воспоминания Оина были тягучими и мутными. Яркие вспышки мучительных событий перемежались стопками утомительных, невнятных будней, насквозь прошитых золотой нитью любимой работы. Оин очень смутно помнил, что он делал год, три назад. Зато каждый день с Кили оставался с ним навсегда, они были яркими и какими-то удивительно выпуклыми. Ни один из них не был похож на другой. Ими руководили счастливый случай, радостные совпадения, маленькие уютные мелочи, вроде тех же пряников. Единственное время, когда Оин не сомневался, не был мрачен, когда даже темнота его неродившихся предсказаний редела и успокаивалась. Оин смотрел на Кили, дрыгающего ногами, жующего пряник — вокруг рта рассыпались темные крошки — и одновременно пытающегося что-то сказать, и ворчал, и обзывал Кили неряхой. Кили хихикал и тянул руку за следующим пряником. В Оине плескалась тишина. На этот раз люк почти не скрипел, но они оба услышали осторожный стук крышки. Над стойкой появилась золотистая яркая макушка. — Рррррррррррр! — прорычал Фили, расплывшись в лукавой улыбке. — Мяу, — пискляво мяукнул в ответ Кили, сложив губы трубочкой. Фили осторожно посмотрел на Оина. — Кис-кис-кис, — тот, ехидно улыбаясь, приглашающе помахал пряником. — Сказался котом, изволь соответствовать. Фили, помедлив, подошел, осторожно уселся, вежливо взял чай и пряник. Кили смотрел на брата радостными глазами: — Попробуй, вкусно. Фили нехотя откусил кусочек. Оин решил, что он почему-то осторожничает из-за брата, не хочет его чем-то напугать. — Мама потеряла тебя, — осторожно сказал Фили. Кили тут же переполошился, и Оин понял, зачем нужны были все эти церемонии. — Ты не сказал, куда идешь? Кили поднял на Оина перепуганные глаза: — Я не знал, куда иду, я просто увидел, что ты куда-то идешь… Оин расхохотался. Фили смотрел с вежливым удивлением, Кили снова надулся, а Оин все не мог остановиться. Он продолжал смеяться, пока братья собирались, а он убирал книги и закрывал коробку с пряниками. Выбравшаяся из люка Дис застала его радостно покашливающим. — Вот вы где, — с облегчением сказала она, усевшись прямо на крышку хода в ореоле темных широких юбок. — Ой-ой-ой, кто-то будет наказан… Кили стоял, потупившись, Фили обнимал его за плечи и все пытался заглянуть в лицо. А Оин смотрел на Дис и видел, как облегчение в ней перевешивает страх. А еще он видел, как она замотана, как устала. — Наказаний не держу, — ворчливо сказал он, — зато вот нашел пряники. И все покатилось в обратную сторону — снова чай, чашки, уютные кресла. — Маме самый большой, — Кили, пыхтя, копался в пряниках. Маме и правда достался самый большой — полуголая женщина-рыба в чешуе. Кили ойкнул и покраснел, Дис хмыкнула, а Оин снова расхохотался. Так они и сидели, и дружно пили чай, и Фили под конец перестал быть таким вежливым и осторожным. С тех пор даже зимы Оина перестали быть одинокими.

***

Для каждой истории бывает свое время — свой возраст, свой час, свой рассказчик. Оин был творцом зимних сказок. Сказок о черной земле, пронизанной ледяными корнями, о каменных великанах, во сне обнимавших горы. После сытных семейных ужинов, на которые часто собиралось много народу — королевское происхождение всегда обязывает — Оин устраивался в каком-нибудь темном и теплом углу и начинал говорить. Самый голос его скрипел, как скрипит на холодном ветру дверь в покинутое, сожженное жилище. Зачарованные дети шли к нему, садились вокруг и слушали сказки-предостережения. Оин рассказывал о человеке, который боялся жить, потому что слышал, как под ногами его стонет и прогибается земля. Иногда она молчала, иногда нет. Человек залеплял себе уши воском, чтобы спать, не просыпаясь. В одну из таких ночей орки убили его жену и украли дочь. С тех пор человек стал неспящим. Дети слушали, боясь перебить Оина. Они словно видели человека, бредущего по снежной равнине. Его глаза были белые, его голова была белой, и вытертым, потерявшим цвет — плащ. И только след за ним стелился долгой черной колеей. Земля не любила человека, у нее не было для него мягкого снега. Оин продолжал говорить. … Когда-то в домике на дальнем склоне горы жила женщина, неизменно добрая к путешественникам. Она привечала их, кормила, давала еды в дорогу, отогревала у очага в самые суровые метели. Ей не платили вовсе, или платили, чем могли — медяками, серебром. Каждую монетку она вешала на свое ожерелье. Пестрая чешуя облегала ее горло, уходила за воротник платья. Только одно условие было у женщины — не подходить к ней со спины. Один непутевый странник не удержался и посмотрел ей в затылок, а на него в ответ посмотрело ожерелье — цепочкой хищных змеиных глаз, и в каждом был узкий зрачок, а в каждом зрачке — тень смерти. Глаза лукаво щурились, смеялись. Однако женщина пожалела путника, тот ушел от нее обогретый, накормленный, но рассудок его помутился навеки, в душу заполз холод, а голова поседела. Вслед за ним поседело и ожерелье, всеми монетками ставшее серебряным, зимним. Глаза его превратились в совиные, ведь змеи терпеть не могут холод. А еще жил-был гном, и был он удалец, матушка говорила ему: «Тебе и лед растопить ничего не стоит». И однажды ушел он за дровами в последний день осени и не заметил, как она по дороге стала зимой. Он рубил дрова, когда вышла к нему из леса женщина-вьюга — косматая и отчаянная. Гном стоял с топором в руках, и лезвие его замерзло и треснуло, а женщина смотрела на это и улыбалась, как самая гадкая слепая рыба из тех, что не знают о существовании солнца. Гном улыбнулся ей в ответ и заговорил с ней, и предложил расчесать ей косы. Любопытство — огонек, согревающий любой холодный разум. Женщина согласилась. Гном расчесал ее снежные длинные волосы — первая же ледяная прядь не растаяла в его руках, но хрупнула и сломалась. Все гномы искусные мастера — он расчесал и заплел женщине косы, не повредив больше ни единого волоса. Женщина гладила себя по голове, поворачиваясь то одним, то другим боком к наколдованному ледяному зеркалу. Руки у гнома стали красные, холодные, кончики пальцев посинели. Он весело сказал, что знает еще много плетеных узоров, и тряхнул бородой. Женщина оставила его при себе. В горах гудела вьюга, а в самой ее сердцевине гном расчесывал бесконечные пряди из нечистого шероховатого льда, припорошенного снегом. Женщина молчала, гном заговорил не с ней — сам с собой, как мог бы разговаривать в присутствии обидевшегося на него родича или умирающего старика. Он говорил ни о чем — и обо всем. О камнях, о работе, о друзьях и своей матушке. Метель поглощала звуки и время, гном не знал, слушает ли его женщина, пока однажды она не заплакала. Волосы в руках у гнома растаяли, стали яркие, стали рыжие, женщина стала девушкой, а сам гном превратился в человека. С тех пор, как он перестал быть гномом, он стал принадлежать женщине. Та полюбила его так, как только может полюбить зима — самоотверженно и безжалостно. Она забрала у гнома все — его бесстрашие, его тепло, то, чем он был, все присвоила, и даже не заметила этого. Они прожили вместе весь отпущенный человеку срок — рыжая жаркая женщина и ее тень, а потом человек умер, как умер до этого гном. И любовь в женщине потихоньку угасла, став маленьким слабеньким огоньком. В ней проснулась память, проснулся холод. Затосковав, пошла она по Средиземью, волосы ее с каждым шагом росли, кожа покрывалась льдом, но огонек внутри все не гас. Когда-то она была злой лохматой вьюгой, была метелью, но теперь не могла стать ничем из прежнего. Она дошла до Синих Гор, косы ее сделались пушистыми и пышными, ласковыми смертельными путами, такими тяжелыми, что голова не могла уже вынести их вес. Женщина взобралась на самый высокий пик и со вздохом облегчения сбросила свои волосы со склонов. Так она и спит теперь, обернувшись вокруг своего внутреннего тоненького огонька… Дети слушали сказки, но не понимали их — вот уже более десяти лет, отделивших Синие Горы от Азанулбизара, в Эред-Луин никто не умирал.

***

Кили повадился провожать Оина после таких посиделок. В коридорах постоянно висела туманная кисея, факелы казались расплывчатыми желтыми пятнами. Кили, быстроногий и легкий, всегда шел впереди. Оина тянуло к полу одеяние, незаметно напитывающееся влагой. Он не видел лица Кили, только острые лопатки и волосы, затянутые в коротенький хвост. В странном полумраке коридоров Кили превращался в выпуклую дрожащую тень, Оину хотелось положить руку ему на плечо, точно слепцу, чтобы убедиться в его реальности. Однажды он решился. Это был вечер избавления от морока. Раньше они шли с Кили, и влажный редкий туман клубился вокруг них, полупрозрачным языком облизывая каменные стены, и казалось, что не они идут, а коридоры медленно ползут мимо них, подмигивая жиденькими огненными пятнами. Под рукой у Оина оказалось мальчишеское плечо. Плечо как плечо — достаточно крепкое для мальчика такого возраста, гибкое. Никаких прошлых травм. Оин слегка сжал пальцы. Беспокойство, исподволь травившее его, будто выключилось. Кили накрыл руку Оина своей. — Вот скажи мне, — сказал он, не оборачиваясь, — твои сказки, они же все… похожие. — Ну еще бы, — ответил Оин, пытаясь отнять руку. Кили не отпустил ее, они постояли чуть-чуть и пошли вот так — Кили впереди с ладонью Оина на плече. — Трудно рассказывать сказки, — последнее слово Оин особо выделил, — и не повториться ни разу. — … Тогда почему же они так завораживают? — сердито и словно бы стыдясь своих слов спросил Кили. Оин долго молчал, их шаги глухо отдавались в ответвлениях коридора. — Потому что рассказываю их я-гадальщик, вот почему, — наконец сказал Оин. — А в чем разница? — спросил Кили. — Во мне, конечно, — смешок размножился и раскатился по полу сухим трескучим эхом. — Я не понимаю, — недовольно сказал Кили. — Я тоже, — признался Оин. Тяжелая дверь глухо скрипнула. В комнате было тепло и душно, как в укромной обжитой норе. Оин умел видеть в полумраке, но с некоторых пор полюбил свет. И тени. Обязательно тени. Кили привычно вскарабкался в слишком большое для него кресло. Он был упрям, Оин знал, что Кили от него просто так не отвяжется. — И что, что гадальщик? — настойчиво спросил Кили. — Вон дядя Глоин тоже… И все сбывается — и про погоду, и про то, когда вернется караван. Оин вздохнул, поднимаясь с колен у печки. Он всегда восхищался Глоином. Тот был цельным, естественным, как соединение двух ручьев в одну речку, и не понять было, где вода одного, а где — другого. Для него предсказывать было все равно, что дышать. Или ковать. — Ты же учился плавать? — спросил Оин. Кили кивнул. — Вот представь, — Оин тяжело уселся на лавку, деревянная спинка врезалась ему под лопатки, — что ты не умеешь плавать и просыпаешься в воде. Кили поежился и сжался, подтянув коленки к подбородку. — Ты не чувствуешь дна, и рядом никого нет. Что случится? — Ты утонешь, — послушно ответил Кили и осторожно добавил, — или научишься плавать. — Но вероятней всего утонешь, — хохотнув, предположил Оин. — Гадание, о котором мы говорим, это не совсем ремесло. Сначала это дар, а потом уже и руны, и все, что захочешь. Все это — средство, чтобы услышать себя. По лицу Кили было видно, что неумение слышать себя кажется ему невероятным. — Вода здесь — это весь мир, Кили, — сказал Оин. Улыбка перекроила его лицо во что-то непривычное и ласковое. — А гадальщик — тот, кто слышит больше, чем может вынести. — А как же дядя Глоин? — помолчав, спросил Кили. — А дядя Глоин родился рыбой. Чайник на плите засопел и начал плеваться кипятком. Оин тяжело поднялся и принялся готовить чай. Молчание Кили за его спиной было неощутимой, почти невесомой ниточкой, благодаря которой Оин хотя бы ненадолго переставал тонуть. Брат всегда обижался на него из-за повышенного внимания отца. Когда Оин сказал, что это все из-за того, что, на самом-то деле, у Глоина все хорошо, а у него — плохо, Глоин не поверил. Просто отец оказался никудышным учителем. Глоин все умел и так, учить его было — только портить, а научить Оина отец не смог. Эта его неудача спаяла разочарованием его и старшего сына. Оин ничего не умел, он должен был быть руслом ручья, водяным зеркалом, куриным божком, глядя сквозь дырочку в котором, хорошо загадывать желания. Он стал могильником, тяжкий гул мира вокруг постоянно тек в него и не мог вытечь. Оин был полон темнотой, тревога постоянно была с ним, как неощутимые внешние шумы, из тех к которым вроде бы привыкаешь, а на самом деле — медленно сходишь с ума, слушая, как где-то равномерно и тихо по капле падает вода. Оин словно бы всю жизнь тонул под зимним льдом, сплошь затянувшим озеро, а Кили будто пробил брешь во льду. Не настолько большую, чтобы у Оина получилось выбраться, но теперь, по крайней мере, у него получалось дышать. Это было все равно что неизлечимо больному глотнуть обезболивающего — горсть покоя, запитая кружкой горячего душистого чая. — Эй, дружок, — Оин тихо потряс Кили за плечо. Тот перебрался к нему на скамью, притащив с собой подушку с кресла, положил ее Оину на колени и сам улегся, свернувшись клубочком. — Не пора ли тебе домой? Мама тебя, наверное, уже ищет. Хочешь, я тебя провожу? — Не-а, — сонно пробормотал Кили. — Вот будет смешно: сначала я тебя пошел провожать, потом ты меня. Так и будем ходить туда-обратно? А мама знает, где я. Расскажи лучше сказку. Тут Кили зевнул так широко и сладко, что Оин еле удержался от того, чтобы повторить за ним. — Ну ладно, — сказал он ворчливо, укутывая Кили ноги своей накидкой. — Про что рассказать? — Про кота, короля всех котов… — Ну еще бы, — Оин улыбался в усы. — Когда-нибудь, — сонно сказал Кили в подушку, — ты придумаешь великое предсказание… — Предсказания не придумывают, — Оин погладил Кили по голове. Тот уже спал, свесив руку со скамьи и тихо посапывая.

***

Ученики возвращались к первому цветению трав. Оин не слишком дорожил ими, основной доход ему приносили заказы, которые он готовил и рассылал всю весну и лето, да больные, которые решались пуститься в путь ради его умений. Учеников они делили с Дори. Тот рассказывал про виды трав, про то, как собирать их, как правильно сушить и подготавливать. Оин учил сочетать травы, настаивать, приготовлять не только сборы, но и мази. Учитель из Оина был не слишком хороший — ему не хватало ни терпения, ни умения объяснять. Он прекрасно знал, насколько меньший срок отпущен людям по сравнению с гномами. Рядом с учениками ему было неуютно, он делал ровно столько, сколько должен был делать, а потом сбегал. Любой более-менее знакомый с ним гном отлично это знал. Поэтому Дис ужасно удивилась, увидев кончик косицы, торчащей из куста как раз неподалеку от Дори, в честь славной погоды выведшего учеников попастись на окраину поселения. Еще больше Дис удивилась, услышав звонкий голос своего младшего сына. — Это же воронянка! Ее кладут в заживляющие мази, в сухом виде заваривают для полоскания горла и собирать ее нужно не раньше второго месяца лета. Непроизнесенное «придурок» повисло в воздухе жирным намеком. Куст затрясся и мерзко хихикнул голосом Оина. Дис не выдержала и полезла к нему. Оказалось, что ветви сплелись в некое подобие корзины, в которой Оин и устроил свой наблюдательный пост. В любом случае, для юбок Дис осталось слишком мало места, она еле втиснулась, и они с Оином еще некоторое время возились, пытаясь устроиться поудобней. Тем временем за пределами куста Кили важно вещал про свойства весенних влажных трав с крайне узнаваемыми ворчливыми интонациями. Оин улыбнулся Дис, обнажив неровные крупные зубы, и подмигнул, словно бы спрашивая: «Хорош, а?». — Это он ко мне пошел, — шепотом пояснил Оин, — а по дороге встретил Дори с учениками, вот и задержался послушать. Дис бесстрастно смотрела на него, сложив на коленях руки так, словно сидела в собственной гостиной, а не в сердцевине куста. — Кили скоро десять, — тихо сказала она, налетевший порыв ветра зашуршал листьями, по лицу у нее побежали легкие светлые тени. Насторожившийся Оин неопределенно кивнул. — Фили будет воином, — лицо у Дис было не столько ясным, сколько очень твердо, определенно очерченным. — Балин хвалит его, Двалин им гордится… Дис задумчиво отщипнула листочек и покрутила его в пальцах. Гул голосов постепенно удалялся. — Наследник, — сказала Дис и как-то криво улыбнулась, — советник, воин… Оин молчал. Он не знал, что можно сказать на такое и, тем более, что нужно говорить. В конце концов, он-то советником не был. — Кили, как младший, может быть свободней в своем… выборе, — Дис словно бы была не уверена в последнем слове. Она смотрела не на Оина а, скорее, куда-то сквозь него. Солнечные лучи, вырезанные по форме пустот между листьями, осторожно гладили ее по лицу. — Дис, — ворчливо сказал Оин, — ты же знаешь, дипломатические ужимки и пляски не по мне. Какой выбор? О чем ты? — О том, что Кили пора искать учителя, — легко ответила Дис и гладко улыбнулась. — Ну, так ищи, — Оин завозился, какой-то сучок уже с десять минут колол ему спину, — в чем проблема? — В том, чтобы ты помог мне выбраться из куста, — рассмеялась в ответ Дис.

***

Как некоторые берут с собой в постель печенье, так Оин таскал с собой работу. Кончики пальцев у него вечно были в чернилах, одеяло — в черных пятнах. Рабочий прибор стоял на столике рядом с кроватью. Оин мало спал ночами, потому что Глоин зачастую спал еще меньше. Его мучили кошмары. Он всегда был жаден до мира, и однажды мир рассказал ему дракона, Глоин услышал его во всем могучем блеске, и теперь не мог забыть. По ночам он приходил к Оину — косматый, мрачный, растрепанный — и долго мялся перед кроватью, и гулко вздыхал. Оин сначала делал вид, что не замечает его, потом ворчал и, в конце концов, подвигался, освобождая место у стенки. Глоин заползал на кровать, ворочался, как можно плотнее заворачиваясь в одеяло, и засыпал зыбким, неспокойным сном. Он часто вздрагивал и стонал, будить его было почти бесполезно. Оин писал или читал, пока не засыпал прямо так, над страницей, крепко зажав перо в руке. Утром Глоин просыпался весь пепельно-серый, с сизыми губами, отвратительно бледный, но при этом тихий и успокоившийся. Иногда Оин от облегчения начинал его ругать или пихал ногой в колено от злости, иногда просто молча приносил ему чай с медом. Со временем Глоин стал приходить все реже и реже. — Нет, — сказал Оин, не поднимая глаз от страницы. Глоин, укутавшись в одеяло, неуклюже мялся перед ним, переступая голыми ногами по полу. — Большой уже мальчик. Фу, кышь! Глоин тяжело, утробно вздохнул, борода его надулась рыжим парусом и опала. Глаза у него стали грустные, как у пса, несправедливо выставленного на улицу. Оин поморщился, отложил перо и подоткнул одеяло под колени, освобождая место. Глоин против обыкновения не полез к стенке, а уселся Оину в ноги, подтянув одеяло под самый подбородок. Оин попытался вести себя, как ни в чем не бывало: все так же писал, бормоча себе под нос. Глоин смотрел на него, не отрываясь, между колен Оина лежали его ноги — жесткие, сильные, все сплошь заросшие рыжими волосами. Глоин словно пришел к нему в медных поножах. Наконец Оин сдался, отложил чернильницу, потер переносицу — в голове у него стоял какой-то странный гул, поэтому слова брата он услышал не сразу. — … его заберет Балин. — Что? — удивленно переспросил Оин. — Кили уже десять лет, — терпеливо повторил Глоин, — пора бы ему объявить учителя, иначе его заберет Балин. Оин часто заморгал, неспособный поверить, что Глоин решился завести с ним подобный разговор. — Ну а кто же, если не Балин? — спросил он, поглаживая бороду. — Для ребенка королевской крови… — Ты, — ответил ему Глоин, прямой и бесхитростный, как топор. — Кто же еще? Оин открыл было рот для насмешки и вдруг понял, что ему нечего сказать. Многие думали, что в их семье верховодит Оин — Глоин очень почитал старшего брата, очень от него зависел. На самом деле, привязанность их была равноценна. Вся разница между ними была в том, что Глоин был хоть и вспыльчив, но прямодушен и добр, а Оин — не слишком. Он постоянно подкалывал младшего брата, ворчал на него, иногда насмехался — правда, старался делать это наедине. Оин не любил быть уязвим, его мучила скрытая, но очень крепкая зависимость от младшего брата. Тот знал его как облупленного и не пользовался этими знаниями. Это его не спасало. Оин всегда защищался, атакуя. Вот и теперь, выбитый из колеи, Оин предпочел напасть. — Что за вопросы, братец? — елейно спросил Оин. — Ты же знаешь, учеников у меня предостаточно. Лучше скажи мне, надежда рода, — Глоин напрягся, предчувствуя бурю, — когда ты уже заведешь себе жену, чтобы с ней делить кошмары…. Оин не договорил — Глоин так ужасно покраснел, так смутился, почти до слез, как смущался разве что в детстве, что Оин поперхнулся и замолчал. — Да быть того не может… Правда что ли? Глоин проревел что-то неразборчивое, попытался вскочить, но только запутался в одеялах, и загремел с кровати головой вниз, утянув с собой заодно и Оина. Они потом долго барахтались на полу, пытаясь разобраться, где чьи ноги, Глоин исступленно ругался, Оин хохотал, письменный прибор дребезжал на столике. Они даже вроде бы подрались, неумело, как в детстве, а потом сидели среди одеял, прижавшись спинами к кровати. — Ну, ты даешь, мелкий, — сказал Оин, ткнув Глоина кулаком в плечо. — А я ничего и не заметил. — Еще бы ты заметил, — огрызнулся Глоин. — Только на лавку свою драгоценную и смотришь! — Ну да, — легко улыбнулся Оин и погладил его по голове. — Ты всегда был наблюдательней меня, да и прозорливей. Глоин смущенно забурчал и снова покраснел. — Ну ты чего? — Оин продолжал ему улыбаться. — Расскажи хоть какая она, кому сватов слать, какие покупать подарки? И Глоин заговорил, и всю ночь, которая могла бы быть дарительницей кошмаров, брат рассказывал Оину о своей любви, и казалось, что он не говорит, а поет.

***

В Синих Горах все было просто. Когда Оин осенью собрался провожать Кили домой, его брат был уже женатым гномом. Теперь в лавке всегда душисто пахло свежим хлебом, со спинки кресла свисала разноцветная шаль. Глоина перестали мучить кошмары, Оин подобрел и отъелся. Кили скакал вокруг него и трещал, не затыкаясь. — Сейчас, только посох возьму, — Оин чувствовал, что даже лицо его изменилось. Он вдруг начал замечать за собой, что не хмурится больше, что начал чаще улыбаться. Его перестали избегать соседи, и дети больше не прятались от него за взрослыми. — А сегодня! Сегодня! — пыхтел Кили, подпрыгивая Оину чуть не до подбородка, — сегодня… — Кили! Оин сразу узнал этот голос. Торин вернулся. У него на глазах Кили не просто разулыбался, но словно целиком раскалился от радости. — Торин! Дядя Торин! — он несся так, словно собирался, взяв разбег, взлететь с порога и улететь навсегда. Торин поймал его на лету, поднял на вытянутых руках к небу, словно посвящая солнцу. Кили смеялся и тянулся его обнять. Торин смотрел на него снизу вверх — такой же светлый и открытый. Оин стоял в темноте лавки и отчаянно им завидовал. Наконец, Торин отпустил Кили — тот тут же вцепился ему в пояс, слова лились из него потоком, он словно пытался рассказать дяде все, что случилось за это такое долгое лето. Кили захлебывался, поднимался на носки и все тянул, тянул к Торину руки, сам того не замечая. Торин рассмеялся, встал перед ним на одно колено. Кили обнял его за шею и затих. Торин ласково погладил его по спине и поднял глаза на Оина. Его лицо, еще секунду такое открытое, озаренное, согретое изнутри радостной нежностью, затвердело, глаза утратили тепло. Улыбка превратилась в усмешку, взгляд стал недобрым и пристальным, как у волка в засаде. — А это дядя Оин! — Кили смотрел то на Оина, то на Торина, словно бы таким образом связывая их какими-то невидимыми нитями. — Мы знакомы. Ты ничего не забыл? — тихо спросил Торин, не отводя глаз от Оина. — Пора идти, мама ждет. Кили помедлил мгновение, но, видно, радость его была такой большой, что он просто не в состоянии был думать ни о чем, кроме дядиного возвращения. — И коробку возьми, ту, деревянную, моя невестка просила передать твоей маме, — крикнул ему вдогонку Оин. Кили невнятно отозвался из глубин лавки. Торин поднялся с колена, не отрывая от Оина странного взгляда. — Оин, — сказал он, — четвероюродный брат мой. — Звучит как-то не очень, — заметил Оин. Торин улыбнулся, будто оскалился. Оин, не понимающий, что происходит, чуть не ляпнул, что у Торина хорошие зубы. Едва сдержался в последний момент. — Я слышал, другой мой кузен, твой брат, женился? — Да. Оин не мог понять, к чему клонит Торин. Тот молчал какое-то мгновение, о чем-то раздумывая, а потом шагнул к Оину вплотную: — Не буду ходить вокруг да около, кузен. У рода нет сокровищ дороже, чем дети… — Абсолютно согласен, — начал было удивленный Оин, Торин не дал ему договорить. — Дорога детей королевского рода известна. Известно, чему они должны учиться и как. — Торин, — Оин положил руку ему на локоть, ноздри у Торина хищно раздулись, Оину казалось, он пытается договориться с бурей, не меньше. — Ты прекрасно знаешь, чему я могу научить и насколько полезны эти знания. Ты же все видел при Азанулбизаре. Оин помолчал какое-то время, но все же решил рискнуть наудачу: — Я научу Кили всему, что знаю, он очень способный… Лицо у Торина вдруг расслабилось, сделалось усталым. — Оин, — просто сказал он. — Это два моих племянника. Старший учится тому, чему должен учиться наследник, но он не принц. Он ведет себя, как сын купца, сын воина, но никак не сын принцессы. Я знаю, чему ты можешь научить, я видел… Торин помолчал. — В Кили будет еще меньше от принца. — Ты не отпустишь его, — горько сказал Оин, опустив руку. — Нет, — лицо Торина, расслабившееся было, снова собралось в прежнюю безжалостную маску. — Есть причины, по которым лекарством занимается твой род. «Побочная ветвь» — это не обязательно было говорить, чтобы Оин это услышал. — Ты же знаешь, — Торин опять улыбался, — он никогда не сможет быть таким как вы. Оин молчал. — Оин, — Торин смотрел почти дружелюбно. — Ты же понимаешь, что выбор сделан. У Оина в голове бродили какие-то несвязные обрывки мыслей, что-то про короля без королевства, про то, что в семье Дис не Торину решать. — Может быть, стоит предложить Кили выбрать? — тихо спросил Оин. — Сейчас его решение — вопрос личных симпатий, — холодно ответил Торин и добавил, — слишком жестоко ставить его перед… подобным выбором. Они стояли друг против друга — Торин и Оин. Последний прекрасно понял, о сложностях какого рода идет речь. — Я готов, — Кили, запыхавшись, обнимал коробку. — Идем, — взгляд Торина потеплел, он отвел руку, точно крыло, под которое собирался спрятать Кили. Спрятать от Оина. — Да, Оин, — Торин улыбался. — Поздравляю с женитьбой брата. Надеюсь, у тебя скоро появится племянник, наследник всех твоих знаний. Оин понял, что не может ответить. Торин и Кили уходили, Кили все время, пока Оин его видел, то и дело оборачивался и кричал: «До свидания!». Торин терпеливо его ждал. Оин махал в ответ и не мог произнести ни слова.

***

Зима в том году наступила стремительно. В самый разгар осени наступили сильные заморозки, а потом пришли нежданные холода и затяжной снегопад. В горах впервые за долгое-долгое время умер гном. Его принесли Оину — посиневшего, будто заснувшего. Оин смотрел на него и не мог отделаться от мысли, что хуже предзнаменования не придумаешь. Гнома положили в лавке Оина, в дальней пустой комнате, в которой он принимал больных, если те не желали приглашать его домой. Гнома уложили на широкую низкую скамью, укрытую холстиной. Оин не был с ним знаком. После Азанулбизара гномов Эребора осталось не так уж много. Из Железных Холмов потянулись переселенцы, желающие найти себе лучшее место или даже создать семью. В смерти гнома не было ничего таинственного — он попал в снегопад и замерз. Похороны должны были состояться на следующий день. Оин долго смотрел в мертвое умиротворенное лицо. Усы гнома были такой формы, что все время казалось, будто он улыбается, хотя губы его оставались неподвижны. Нестойкий огонек свечи мерцал, рот мертвеца то растягивался в длинную глумливую усмешку, то сжимался обратно. Оин накинул плащ, взял посох и отправился в поселение. На стук ему открыла сама Дис, приветливо разулыбалась. — Отпустишь со мной Кили? — спросил ее Оин. — Только не задерживайте его надолго, мастер. Мастерами называли учителей. Оин кивнул, слегка помедлив. Если Фили старался казаться старше, вести себя как взрослый, то Кили совершенно свободно дурачился, точно совсем маленький. Он кругами носился вокруг Оина, подбрасывал в воздух снег, лепил снежки. Привычный к такому его поведению, Оин терпеливо ждал, когда Кили набегается. Наконец тот устал и тихо пошел рядом. Варежки его намокли. Он снял одну и доверчиво засунул руку Оину в рукавицу. Тот помедлил и сжал в ладони маленькие холодные пальцы. Они шли рядом, нога в ногу, и снег скрипел у них под сапогами. Пока Кили привычно раздевался у порога, Оин сразу прошел в заднюю комнату, запалил лучину и стал ждать. Много света не требовалось — гномы хорошо видят в темноте. Кили тихо подошел и встал рядом. — Познакомься, — сказал ему Оин. — Это смерть. В относительном тепле сосульки в бороде у гнома растаяли, вокруг головы растеклось мокрое пятно, лицо его было влажным и неподвижным. — Как он умер? — деловито спросил Кили, наклонившись. — Замерз, — помедлив, ответил удивленный Оин. Он-то думал, Кили станет страшно. Тот, не притрагиваясь, рассматривал гнома с разных сторон. Оин разнервничался, ведь если бы Кили испугался, испытал отвращение… Но Кили был совершенно спокоен. Оин волновался, поэтому речь его получилась сбивчивой, путаной, не то, что сказки. Неловко и с трудом он рассказывал о том, что помнил, и что помнить не хотел — об Азанулбизаре, о том, как у него на глазах умирали гномы, и он ничем не мог им помочь, о том, как сбрасывали трупы со скал, и как их было много. О том, как они, нищие, скитались по Средиземью, и он брался за любую работу — ухаживал за тяжелобольными, за умирающими. Оин вдруг понял, что помнит, помнит все, что так хотел забыть. Он говорил о женщине, за которой нанялся ухаживать. Ему было все равно, она же была парализована и ничего не могла: только лежать и умирать. Оин мыл ее, а она плакала от стыда и не могла сказать ни слова. А потом… Оин хрипел, захлебываясь словами, память его раскручивалась в обратную сторону. Они проходили перед ним — все, кого он лечил, все, кого он вылечить не смог. Он трогал их, ощупывал, осматривал, Оин всегда был уверен, что для него это были только тела, и вдруг понял, что обманывал себя все это время. Прибой его темноты оказался полон трупов. Оин говорил, застыв взглядом, ничего не видя перед собой. Ему не становилось легче, наоборот — вся муть поднялась у него изнутри и теперь отравляла его. Кили обнял его, словно прорвавшись к нему сквозь круговорот призраков. Оин замолчал, будто подавившись, и машинально положил Кили руки на плечи — обычные мальчишеские плечи, теплые, никаких травм. Оин почувствовал вдруг, что задыхается. Сквозь шум крови в ушах к нему пробился голос Кили. — Все хорошо, — говорил он и успокаивающе гладил Оина по боку — там, куда мог дотянуться. И это действительно успокаивало. У мертвеца на столе по лицу скользили тени, перетекали туда-обратно, как вода, омывающая речной порожек. — Ты так говоришь, — тихо сказал Кили, — словно ты никому не помог. Но это же неправда. Хуже любой неправды была уверенность на лице у Кили, порожденная безграничным доверием. Оин считал, что не заслуживает его. Он молча погладил Кили по голове — тот смотрел на него прямым твердым взглядом, принадлежащим миру, который справедлив, в котором принцессы отдают своих сыновей на обучение лекарям, Торин способен улыбаться, и к Оину, с его мерзким характером, сомнениями, брюзжанием и гадиной на подоконнике, может привязаться кто-то кроме Глоина, обреченного на подобную каторгу кровными узами. — Если бы его принесли раньше, — тихо спросил Кили. — Ты смог бы его спасти? — Смог бы. — Расскажи. И тогда Оин ответил: — Нет. Кили продолжал ясно, доверчиво смотреть на него. Почти так же, как смотрел на Торина. — Но почему? — снова спросил Кили, так и не дождавшись от Оина продолжения. — Потому что я не буду учить тебя, Кили, — мягко сказал Оин, тяжело опустившись перед ним на одно колено, как прежде Торин. — Почему же? — в лице Кили медленно проступали недоумение и обида. Оин долго смотрел на него, держа его за предплечья. Торин и Оин. Торин или Оин… Он понял, о каком выборе говорил ему такой чужой, такой далекий неродной брат. — Ты хороший, — улыбнулся Оин. Кили молчал, тени сбегали по его щеке, как чешуя или как потоки дождевой воды по стеклу. Оин замолчал тоже. Мертвец на лавке будто бы прислушивался к разговору. Врать перед ним было все равно, что лгать в лицо Махалу. Оин решил сказать правду. — Ты очень способный, — сказал он равнодушно, выпрямляясь. — Даже талантливый. Ты стал бы лучшим моим учеником. Оин пожевал ус. — … и превзошел бы меня. Он наклонился вплотную к Кили и шепнул: — А этого я допустить не могу. Когда он снова выпрямился, Кили смотрел на него, с удивлением округлив рот. Он моргнул, а потом улыбнулся, ровно и гладко, совсем как Дис. — Мама ждет меня, — сказал Кили, — я пойду. Он выглядел точно таким же, как и минуту назад, в лице его не было больше ни обиды, ни недоумения. — Я провожу тебя, — Оин потянулся за посохом. Кили, не глядя на него, прошел в лавку, оделся и вышел за дверь. Ночь была ясная, безмятежная, в воздухе мелкой пыльцой сыпался редкий снежок. Кили шел, не оглядываясь, Оин следовал за ним, затаптывая его маленькие следы своими большими. Он остановился на пригорке у начала улицы — та сбегала вниз и плавно поворачивала как раз у дома Дис. Кили не обратил внимания на то, что Оин остановился, и продолжал размеренно шагать. Оин мысленно попрощался с ним, глядя на то, как кисточка на капюшоне задорно покачивается от плеча к плечу. Он дождался, пока дверь за Кили закроется, и побрел обратно, подметая снег полами плаща. Дома он снова прошел в заднюю комнату. Мертвец все так же лежал на лавке, с холстины текло, на полу собралась лужа. Тени на его лице успокоились, оно стало неподвижным и мирным, каким и должно было быть. Оин тяжело уселся, опершись локтями на лавку рядом с телом. Врать перед мертвецом было все равно что лгать в лицо Махалу. Что ж, Оина это не остановило. Кили стал бы лучшим учеником Оина, превзошел бы его, все — правда. Оин не мог допустить жестокого выбора, который сломал бы Кили — выбора не только между Торином и Оином, выбором между двумя разными жизнями, между лекарем и принцем, между Эребором и Синими Горами. Такой выбор мог бы многому научить Кили. Или сломать. Вероятнее всего, конечно, сломать… Оин не заметил, как уснул, уложив голову на скамью подле локтя мертвеца.

***

Ему снилась зима. Небо было белое, и земля была белой тоже. Ветер, бесшумная сила, сродни течению, катил снег, будто волны. Под бесшумным приливом, вне его досягаемости, был Торин. Волосы вокруг его головы слиплись длинными черными стрелами, Торин словно бы лежал затылком на черном солнце с лучами, сложенными из его прядей. Другого солнца в этом мире не было. Белизна поглотила все, кроме Торина, да и того не пощадила — он был мертв. Оин смотрел на него и не мог понять — верит он в это или нет. Кожа Торина была как снег, глаза — как железо. Лицо замерзло в намеке на улыбку, в неестественном промежуточном состоянии, Торин как будто не успел решить: улыбнется он или нет. Глаза его смотрели куда-то вверх, радужка словно обмелела, в ней скользили тени, плоские и едва уловимые. Оин пригляделся и увидел вдруг, что это отражение — над белым прибоем кружили вороны. В абсолютной тишине Оин смотрел, как они нарезают круги, туго рассекая воздух. Ему казалось, он слышит гул трепещущих перьев. Торин улыбался птицам, глядя на них с белого пушистого ложа. Его волосы были черные, его доспехи были черные и ладони его, повернутые к небу, пересекали черные трещины. Оин понял, что это кровь, и что она ядовита. Все это время она ежесекундно отравляла Торина, и теперь он стал чист, но никому не выжить без крови. Казалось, на ладонях у него лежат неровные стеклянные прутики, Оин бездумно следил за их переплетением, они сбегали у Торина с пальцев, и снег словно расступался перед ними, они были как связующие линии, как… Две руки. Правая и левая, будто протянутые кому-то. Оин почувствовал, что вспотел, что щека его лежит на чем-то мокром. Сон его расслоился, Оина будто выталкивало с глубины на поверхность. Он с облегчением подчинился. Когда он проснулся, на улице уже было светло. Снежная хмарь затянула небо, в сером свете все вокруг было неожиданно ясным и отчетливым. У Оина в ушах до сих пор гудели крылья, рассекающие воздух. Ничего кроме этого странного звука он не слышал. Пришедший родственник погибшего пытался что-то объяснить про похороны, Оину пришлось знаками показывать, что он не слышит. Гном, не обидевшись, равнодушно кивнул. На всякий случай Оин взял посох и пошел за процессией. Река серой лентой рассекала снег. Оин вспомнил про линии у Торина на руках и вздрогнул. Родичи омывали гнома, Оин видел, как двигались их губы, но не слышал ни слова. Руки их покраснели от холода, капли зимней воды скатывались с кожи покойника, как с камня. Одна из женщин обмывала холодные ступни и плакала. Так гномы прощались с умершим. Оин поежился — было так холодно, что даже руки его исходили паром, — натянул поглубже капюшон и отправился в гости.

***

Дис он тоже слышал еле-еле. Чтобы не кричать, она села к нему поближе, и теперь они то и дело сталкивались коленями и локтями, хоть и сидели напротив. — Ты обидел Кили, — сказала Дис, наливая Оину в чашку молока. Он его терпеть не мог. Гул у него в ушах вдруг затих, как отрезало. Оин покрутил чашку в руках. Лукавить с Дис не имело смысла. Она была очень проницательна и совершенно непредсказуема. — Мне показалось, ты хотела, чтобы я учил Кили. — Я никогда не говорила такого, — быстро вставила Дис. — Да, — согласился Оин, — никогда. В его чашке плавали противные молочные разводы. Лицо у Дис было бесстрастным — почти маска. Лик древней колдуньи или королевы. — Ты видела? Похороны, — Оин неопределенно махнул рукой в сторону окна. Все, кто хотел, уже попрощались с покойником, и теперь его ждал каменный сон в горе. Дис кивнула. Серьги в ее ушах блеснули и качнулись. — Я показал покойника Кили, думал, он испугается. Тогда у меня был бы достойный предлог отказать ему в ученичестве. Он не испугался. Оин улыбнулся, не зная, насколько гордой вышла его улыбка. — Но ты отказал ему, — Дис медленно водила ложкой в чашке. Потом вдруг застыла и выпрямилась. — Торин? — кожа на ее лице словно бы натянулась, резче выступили скулы. Оин с удивлением понял, что она в ярости. — И ты отказал, — гнев ее искал выхода, у Оина было чувство, будто перед его лицом водят мечом или стрелой, на лбу у него словно появилась точка мишени. Он кивнул. Видно было, что Дис хочется встать, походить. Точнее, пометаться по комнате. Оин подумал, что в этом они с младшим сыном очень похожи. — Ты пришел сюда, только чтобы сообщить мне об этом? — холодно спросила Дис. — Нет, — Оин со вздохом сожаления поставил чашку на столик. — Дис, дочь Траина, я, Оин, твой брат в четвертом колене, пришел просить отдать мне в ученики твоего младшего сына, Кили. Дис очень медленно откинулась в кресле, расслабленно сложив руки на коленях. Любой другой, может быть, посмеялся бы над Оином или прогнал бы его. — И что же изменилось за это время? — спросила Дис. — Вороны, — сварливо ответил Оин. В ушах у него опять гудело. Дис смотрела на него, выглянувшее из-за туч солнце высветило ее волосы, вокруг ее головы точно засияла корона. — Дядя гадал по полету птиц, — тихо сказала Дис. Оин виновато молчал, на самом деле он не рассчитывал, что она додумается. Дис посмотрела на него, склонив голову. — Еще один вопрос, — Дис вроде бы расслабилась, глаза ее были все такими же внимательными. — Оин, мое решение… что-нибудь изменит? Оин молчал долго-долго. Солнечный луч окатил плечи Дис, безжалостно преломившись в хрустале сережек, на лицо Оину легли радужные отсветы. Эти серьги, которые Дис носила не снимая, были похожи на две прозрачные капли. На две закаменевшие слезы. Правая. Левая. Как руки. — Нет, — тихо ответил Оин. Он на самом деле не рассчитывал, что она додумается. — Ты мой родич, — прохладно сказала Дис, доливая ему чая. — Мой дом открыт для тебя, но я буду благодарна, если какое-то время ты воздержишься от визитов. Оин кивнул. Молочный чай был чуть теплый и пресный.

***

— Такого не должно было случиться, — расстроено сказал Глоин, глядя на банку. — Там же еще и состав специальный. Так и было, гадина словно плавала в расплавленной слюде, каждая ее чешуйка, благодаря составу, сияла еще ярче. Теперь в банке была какая-то черная вонючая жижа. — Как же так? — сокрушался Глоин. Он расстелил мешковину, чтобы не пачкать пол. Гадина в его руке выглядела простым куском прогнившего металла. Здесь было ничего уже не исправить. Глоин виновато посмотрел на старшего брата. С тем творилось что-то неладное: он стал равнодушен и очень тих, никто теперь не задирал Глоина, не смеялся над ним. Глоин понял, что волнуется. — Видишь что… — сказал Оин, глядя куда-то в окно. Кресло рядом с ним стояло нетронутым и словно бы ждало Кили, который больше не приходил. А теперь без гадины… Глоин расстроился окончательно. — Мир больше, куда больше нас, людей, гномов, эльфов… кого ни возьми. Мы даже не самая важная часть, что бы мы там себе не думали… — И что? — Глоин ждал продолжения, но его все не было. Оин вдруг посмотрел прямо на него, лицо его странным образом смягчилось. — Мне очень нравилось… нравилась она, — Оин кивнул на гадину. — Но время ее прошло. Если хочешь сделать мне приятное, точнее полезное, выкуй лучше слуховую трубку. Я что-то стал плоховато слышать. У Глоина точно камень с души свалился. Он бросил гадину и начал вытирать измазанные руки. — У меня есть новость, которая точно тебя порадует. Оин продолжал ласково улыбаться, и Глоин чувствовал душевный подъем, сродни вдохновению. — Ты скоро станешь дядей!

***

Когда через несколько дней в дверь постучали, Оин открыл, думая, что это Торин. Двалин виновато спрятал от него глаза. Они упились до свинячьего визга за будущего сына Глоина. Пьяный Оин сначала рассказывал Двалину о воронах — говорят, если выпить вина из их черепа, начнешь понимать языки зверей и птиц, а еще они знают, где вода живая и мертвая — одна, чтобы соединять плоть, другая — чтобы заживлять. — Ну, соедини! — гоготал Двалин, демонстрируя шрамы. Пьяный Оин взялся на спор заговорить Двалину шрамы и парочку даже заговорил, но ни один из них не вспомнил об этом на следующее утро.

***

— Я же говорил! Это ворон! Вороны возвращаются к Эребору! — много лет спустя сказал Оин на горе Каррок. — Это дрозд, друг мой, — улыбаясь, ответил ему Торин. Если гадатель говорит — ворон, то это ворон, даже если дрозд. Оин промолчал.

***

Ему снилось, что он идет в Эребор. Под ногами у него была знакомая, давно забытая дорога. Камни в ней состарились, между ними проросла сорная трава. Оин брел в пасмурный день, не отбрасывая тени. Вокруг расстилались поля. Ему не хотелось оборачиваться. Он не знал, что будет позади — такие же поля, или озеро, или его собственная лавка. А, может быть, лесная поляна, на которой они остановились с Глоином по пути обратно в Синие Горы. Глоина изрядно потрепало в Битве Пяти Воинств. Ему рассекли переносицу и задели глаз. Он воспалился, Оин боялся, что брат наполовину ослепнет. Глоин жаловался на боль и давление в глазнице. Оин накладывал ему повязки с мазями, уже почти ни на что не надеясь. И вот на очередном привале, гнойник прорвало. Веко у Глоина обвисло, глаз оказался болезненно красным. — Все будет хорошо, — Оин намазывал повязку, Глоин следил за ним пустым взглядом. Он поседел в этой битве, грязноватая пепельная седина смешалась с буйной рыжиной его волос. Глоин перестал заплетать бороду, и теперь она, растрепанная, перепутанными космами покрывала его грудь. Оин заматывал ему голову повязкой, стараясь лишний раз не тревожить переносицу. Глоин внимательно следил за ним здоровым глазом. — Поговори со мной, — попросил он, перехватив руку Оина. Оин погладил его по спутанным волосам. — Все будет хорошо, — повторил Оин и улыбнулся. За неделю до этого они провожали принцев-мертвецов. Полуголый Двалин полностью обмыл всех троих. Оин, сидя на берегу, следил за тем, как он бережно водит руками по коленям Торина и что-то говорит. Оин не слышал что. Когда подошла его очередь, он обмыл Фили плечи. Светлые волосы под его руками были точно звериная грива. Кили Оин умыл лицо. В смерти тот словно утратил возраст, щека его была расчерчена царапинами, по форме напоминающими чешую — Кили как-то умудрился приложиться о доспех. Он словно спал. Оину показалось вдруг, что сейчас пещера вокруг него растает, как сон — в конце концов, сны его всегда были так правдоподобны — и он окажется снова в своей лавке, и Кили будет спать, положив голову на подлокотник кресла, щекой на картинке в очередной книге. И царапины на его лице будут лишь игрой солнца с чешуей волшебной гадины. Щека под его рукой была совершенно холодной, плечи давно раздались вширь, на левом остался длинный некрасивый синяк. Все закончилось. Торину Оин пожал неподвижную руку. Оин вздохнул и прикрыл глаза. Вокруг него сухо пело зрелое поле. Заброшенная дорога вела к Одинокой Горе. В очистившемся небе реяли вороньи силуэты. Ворота в подгорное королевство оказались распахнуты. У входа в Эребор Торин играл в прятки со своими племянниками. Кили, маленький и шустрый, заливисто смеялся, уворачиваясь от дядиных рук, косички на голове у Фили, пока еще слишком короткие, топорщились в разные стороны. Торин, в штанах и рубахе с закатанными рукавами, в темной повязке на глазах, улыбаясь, ловил племянников. Кили и Фили то забегали за порог, то возвращались в день. Оин заметил вдруг, что в Эреборе куда светлей, чем было раньше. Ворота в подгорное царство всегда были дверью во тьму, прореженную далеким тревожным светом фонарей. Казалось, Гора постоянно горит где-то глубоко внутри. Теперь же первый зал был словно мирный грот, наполненный водой, откуда-то сверху спускались густые лучи света, подводный легкий сумрак гладко и спокойно тек. Фили переступал порог и сразу становился старше, волосы его делались зеленоватым золотом, улыбка становилась грустной и мудрой. — Фили! — звал его обеспокоенный брат, и он возвращался. Торин, улыбаясь, вскользь дотрагивался до его плеча или до плеча Кили, оба со смехом уворачивались, и игра продолжалась. Оин стоял, смотрел на них, и не хотел никуда уходить. Кили заметил его и, радостно улыбаясь, встал на цыпочки и замахал обеими руками. Фили за его спиной тихо улыбался. Торин сорвал повязку с глаз. Выражения его лица с такого расстояния оказалось не разглядеть. Оин нерешительно махнул в ответ. Кили, явно обрадовавшись, запрыгал на месте. Оин увидел, что Торин улыбается и удивился — он не сделал ни шага, но Гора словно бы стала ближе. Кили радостно бегал вдоль ступеней, как по пристани. — … прятки! … играем… прятки! — долетело до Оина. Торин продолжал улыбаться — легко и свободно, как улыбался Кили за порогом лавки в осенний ясный день. А потом кивнул и поманил Оина к себе всей ладонью. В руке его трепетала темная повязка. Оин улыбнулся, закрыл глаза и начал считать.