shit.

Когда-то давно, еще в средних, а потом уже и старших классах Ханбин помнил себя, как тихого мальчишку за четвертой партой, отрешенного от всякого школьного мира уравнений, интегралов, графиков и другой всякой дребедени, которая просто фильтровалась в его голове ненужной информацией. Обрывки воспоминаний из школьных лет крутились вокруг первой заинтересованности в музыке и написания различных текстов песен, которые в дальнейшем становились почвой для сегодняшнего Ханбина. Если бы ему предложили вернуться в прошлое, он бы ни за что не согласился, ведь он даже не мог припомнить какие-то хорошие или радостные моменты, запечатлевшиеся в его сердце. В памяти то и дело всплывало большое стеклянное окно с панорамой на задний двор и голубое необъятное небо, в котором он находил все свои ответы на вопросы, все мечты и мысли. В минуты, когда его по-детскому невинные, но в то же время слишком серьезные для ребенка глаза обращались к всеобъемлющей синеве за стеклом с разводами, стайка мыслей в голове шустро перебегала из одной стороны в другую. Их было очень много и, наблюдая за проплывающими в безмятежности облаками-перинами, он выстраивал их в ряды и пробовал на вкус каждую, да так что тщательно и аккуратно, разбирая по полочкам. Так он составлял строки, предложения, вырабатывал рифму и отглаживал ритм, а потом в свежекупленном блокнотике осторожно записывал каждую хрупкую деталь, ухватываясь за нее со всем усердием, чтобы не отцепилась вдруг и не улетела прочь, вдаль, где переливаются нежные оттенки неба. Он много мечтал и там, в лазурных крупицах, составляющих огромное небесное полотно, он видел еще больше, приоткрывал ворота в новые измерения и совсем уже отдалялся от парт и стульев, а еще от скучного, монотонного голоса учителя и пустынных глаз равнодушных к нему одноклассников. Где-то далеко, там за горизонтом он видел себя высоким и красивым, с клевым телосложением, с профессиональным микрофоном в руках и блестящими от удовольствия и счастья глазами, которые были направлены на огромную толпу, ревущую его имя и уносящую в бездну адреналина и безумия. Еще он видел своих улыбающихся родителей, которые приобнимают его за плечи и смотрят гордым и довольным взглядом - таким, который он желал всегда получить. Выросшая Ханбель, счастливая и такая же глупая, как и сейчас. И, наверное, еще, возможно, это было самое туманное видение - у него будет девушка. В школе он никогда не засматривался на девчонок, все они были однотипными, горделивыми, жаждущими внимания и выводящими из себя своим поведением. Он не собирался ни за кем бегать, дергать за косички, или еще чего - целоваться под расцветшей сакурой и завязывать шнурки. В самом деле, он никогда не мечтал о таком, а потом внезапно как-то накатило и стало ужасно не хватать чего-то такого - теплого и легкого. Он представлял, что девушка будет высокая, хорошо, чтобы красивая, но главное - добрая и понимающая, готовая выслушать и оценить его тексты, разделить хобби и даже подкинуть идеи какие-то, мало ли. Ханбин не хотел, чтобы она была, как все, хотелось уникальности, избранности и что-то, что вызывало дикую смесь восторга и умиления. Он еще ничего не понимал в любви и даже понятия не имел, что же ждет его в далеком будущем. Сейчас Ханбин вспоминал себя прошлого, одинокого и погруженного в себя по самые корни, не ищущего друга, а погрязшего в мире музыки и текстов, а еще слишком огромном пространстве мечтаний и фантазий. Иногда ему было жалко осознавать свои прошедшие впустую годы, без друзей, без хороших мгновений, только бескрайнее перевернутое море за окном и тысячи бесконечных мыслей. Ханбин не знал точно, но еще тогда видел там, в плескавшейся лазури, свое расплывчатое отражение, и оно, к его удивлению, имело место быть в наступившем уже далеком будущем. Тогда он предсказал все, кажется, кроме одного, почти самого важного - с этим он просчитался уж очень сильно. Кардинально даже. И почему-то эта разница в представлениях, ожиданиях и истинных результатах заставляла его иногда горько усмехаться своей глупости, ведь раньше-то, оказывается, он был намного умнее, чем сейчас - кто ж знал, что шестерёнки в его голове сдвинулись настолько. Влюбиться в парня - это да, это Ханбин может. Он винит в этом иногда самого себя, неразумного и не дружащего со своим мозговым центром, а зачастую и самого Ким Чживона, ведь, ну какого черта ему надо быть таким горяче-с-ума-сводяще-клевым, потому что маленький Ханбин даже и не догадывался, бедный, что в далеком том будущем, который он видел за горизонтом, ему встретится такое вот уникальное облако, сбившее все его мысли с выстроенного пути. Ким Чживон, конечно, далек от всех его идеалов красоты, глаза у него узкие, если сузить - еще меньше, но когда он заглядывает ему, Ханбину, этими вот полумесяцами в глаза, внутри обостряются какие-то нервные окончания, и весь он из себя превращается в огромной комок напряжения и натянутости. И еще неловкости - её очень много, и она заставляет непроизвольно сжиматься и бегать глазами в разные стороны, пытаясь отвлечься на совсем другие предметы. Подведенные глаза Чживона - вообще запрещенная тема. Когда Ханбин просил в восемнадцать лет о девушке с красивой фигурой, он имел в виду совсем не это - до идеальности накачанный пресс и с жаром тренирующееся каждый день поджарое тело, которое будто бы действительно сошло с какой-то рекламы мужского нижнего белья или духов, в конце концов. Чживону не хватает только воды для большего вида, тогда совсем Ханбину не жить, наверное. Это конец, шепчет он, когда просматривает тайком на своем телефоне гребаную рекламу гребаного Спрайта, в котором гребаный Чживон демонстрирует свои чертовски залипательные кубики, и о-вашу-мать резвится с гребаной голой девицей по каким-то горкам. Ханбин сам от себя в неадеквате, когда понимает, что его ужасно раздражает одна только мысль о том, что кто-то обнимал Чживона и оглаживал его твердый живот, проводя пальцами по каждой напряженной мышце, с придыханием выговаривал его имя и признавался в любви. Почему-то, Ханбин даже не понимает почему, ему хочется находиться рядом с Чживоном все двадцать четыре часа в сутки, следить за ним, наблюдать за каждым движением и словом, впитывать в себя каждую частичку своего безумия и наслаждаться им хотя бы издалека, хотя бы не так, как могут делать другие. Это, вероятно, помешательство, уверяет себя в который раз Ханбин, пролистывая многочисленные фотографии и снимки, сделанные на различных мероприятиях, вглядывается в каждую из них и непременно находит себя - идиота, вылупившегося во все глаза на Чживона, следящего за каждым его дыханием, пытающегося обратить на себя внимание какими-то совсем глупыми способами. Ханбин бьет себе по голове и обещает, что больше не будет так долго зависать на Чживоне и трогать его, где заблагорассудится, шептать на ухо первую пришедшую в голову плоскую забаву только ради того, чтобы прикоснуться подрагивающими губами к горячей коже и почувствовать хоть на секунду под собой опьяняющую кожу. Сумасшествие и только. Но, как бы хотел, Ханбин, чтобы Чживон сходил с ума с ним вместе - прижимался к нему своим невыносимо жарким телом, оглаживал крепкими и цепкими пальцами каждый участок неприкосновенной бледной кожи, шептал ему на ухо какие-то глупости и смеялся своим хриплым, каким-то странно прокуренным голосом, а потом они бы смотрели вместе на предрассветные или закатные лучи, окаймленные вечным несменяемым небом, и вспоминали бы себя прошедших, выдумывали дальнейших будущих и наслаждались существующими настоящими. Как жалко, что любовь у Ханбина, оказывается, безответная. - Знаешь, Ханбин-а, я хочу влюбиться, - заявляет ему Чживон, лежа на не совсем чистом паркетном полу в тренировочном зале, но кого это волнует. - Хочу, чтобы с головой прямо... Ханбин тогда молчит и еще в своей голове продумывает ответ, как бы так грубо не высказать этому ушлепку все свои мысли, которые, кажется, бьют ключом и затапливают весь его разум вот уже который месяц, словно болезнь. - Мы айдолы, нам нельзя, - хрипит Ханбин и пытается смотреть на белый потолок, на темные навороченные колонки в углу, на назойливое пятно, застрявшее на ближней стене, - только не на Чживона, только не на его лицо, сощурившиеся глаза, в глубине которых мелькают отражения ханбинового безумия. - Да мне все равно! - восклицает Чживон и неожиданно вскакивает с места, как ужаленный. И приспичило ему поговорить об этом, ругается про себя Ханбин и снова отводит глаза, раздумывая о том, чтобы такого сказать, не затрагивая свой собственной секрет, который где-то в груди скребется неприятными коготками, напоминая о себе. - Я просто хочу влюбиться, хочу почувствовать это! - А я уже влюблен, - выдает Ханбин, ну и это просто пиздец, как бы помягче выразиться. Ханбину невероятно хочется врезать Чживону и во всем честно признаться: во взглядах, прикосновениях, запретных мыслях, непонятно откуда взявшихся пугающих желаниях и той безбашенной, огромной любви, доводящей до адской боли в левом подреберье и осознания, что в ответ ты не получишь желанные слова. Любовь вовсе не та, какой Ханбин представлял ее в прошлом, - нежная, теплая и заставляющая сердце трепетать, вызывающая только улыбки. Ханбин улыбался, конечно, как дурак, и сердце у него чуть ли не распирало грудную клетку, но еще ему не хватало большой выдержки и смелости, чтобы признаться, и, может быть, тогда пришло бы его облегчение от этой тупой боли внутри, въедающейся еще глубже, дальше некуда, - в легкие, так, что Ханбин уже дышит весь целиком одним человеком. - В кого? - ошарашенно смотрит Чживон на Ханбина и от внезапности оседает на землю. - Когда ты успел-то? Ханбин и сам не понял, когда успел и наворотил столько всего, что ни одной героине сериала не заварить его каши из чувств и действий. На вопросы Чживона у него нет ответов, вернее есть один, но он слишком громкий - им можно оглушить навсегда, да так, что больше и не захочется слышать. В тебя, ты, идиот! Их хочется закричать прямо в ухо, в рот, в голову, чтобы основательно так проникло в голову, дать понять все свои чувства и переживания, которые перерабатываются внутри гадкой алхимической смесью, дать почувствовать и пересытиться всем тем, чем он забит, как пробка. Неудачник... Какой же он неудачник. А еще эти сузившиеся до невозможности глаза напротив и какие-то странные искры, полыхающие на самом их дне. Показалось, наверное, неуверенно как-то проговаривает внутри Ханбин и медленно поднимается с пола, оставляя на нем оцепеневшего почему-то Чживона, у которого в напряжении сжимается челюсть, выделяющая острые, слишком красивые для глаз Ханбина линии. - Я пойду, наверное, ну... к ребятам, - лопочет себе под нос Ханбин и силком тащит себя к двери, рассматривая с грустной ухмылкой ярко-выделяющуюся надпись на табличке над дверью exit. Круто. Найти бы его же для Чживона в своем сердце. - Стой, - слышит он за своей спиной твердый голос Чживона, который как-то пугает даже. Вообще-то лидер тут Ханбин, а не он. - Подожди, я хотел сказать... Нет... Чёрт, кто она? Ханбин подумал бы, что это Чживон собирается ему признаваться - волнующееся лицо, подрагивающие пальцы и стреляющие глаза, но мечтам тут вроде, как не место, и приходится снова говорить то, что попадется первым в голову. - Крутая, - брякает он и запинается. Чёрт, кто ж так говорит о девушках. - О, - вытягивает Чживон и думает о чем-то своем, внимательнейшим образом разглядывая паркет под ногами. - И в чем же она крута? - Ну..., во всем, - Ханбин мысленно дает себе пинок еще раз. Нихрена он не умеет врать. - Ясно, а если подробнее? - Чживон резко поднимает свои глаза и ну-какого-черта Ханбин чертыхается внутри и придумывает в губы в надежде, что с новым ответом у него прокатит, и он туту же ретируется в общежитие, но только не в этой комнате с этим адским пламенем и самым ужасным провокатором. - Ну, девушка крутая вся, классная, - Ханбин кивает, как болванка, для пущей уверенности и со знанием дела улыбается, словно, да, у него есть девушка. Нихерашеньки. - А почему раньше не говорил? - Чживон то ли говорит, то ли рычит, потому что тон почему-то стал в несколько раз ниже, чем обычно. И это очень-очень плохо. А еще, возможно Ханбин до этого не замечал, Чживон стал на два шага ближе. - Ну да, у меня она недавно. - И как же ее зовут? - Ханбин задерживает дыхание, потому что Чживон непозволительно близко, и если придвинуться еще чуть-чуть, на несколько сантиметров, губы их столкнутся в любом случае. - Чжи..Чжимин, - Ханбин бьет себя наотмашь еще раз за то, что ну-ты-болван почему-то имя начинается именно на слог "чжи". - А, - тянет, вероятно, с издевкой, Чживон и смеется, утробным таким смехом, что в Ханбине все выворачивается наизнанку, как в стиральной машинке, а глаза закатываются от тягучей жары внизу живота и крепкого желания вцепиться в шею Чживону, сжимая губами каждую пульсирующую в своем направлении венку и артерию, проводя раскаленным губами по подбородку прямо ввысь, там, где его ждут эти дикие глаза, это родное, желанное лицо и чертовски клевые губы. Господи, нет такой девчонки в мире, которая была бы круче его, Чживона. - Ханбин-а, - выдыхает Чживон и касается кончиком носа его безмятежной щеки. Прикосновение такое неожиданное, что у Ханбина вдруг начинают дрожать колени, а в воздухе не остается чистого кислорода, чтобы заполнить ими бушующие легкие. - Чтобы у тебя была девушка, - смеется Чживон, издевается, наверное, и скользит губами прямо к самому чувствительному участку его шеи, обдавая невероятно горячим дыханием, так что остается только удивляться, не дышит ли он вообще огнем. - Мне кажется, или ты перепутал второй слог в том своем имени, а, Ханбин-а? Ну, да. Очнись, Ханбин, давай. Осознание того, что все это не сон, достигает его в тот момент, когда чьи-то пламенные, чувственные губы прикасаются к его собственным и захватывают в свои оковы, позволяя двигаться только в своем ритме. Ханбин ощущает, как в нем умирают и возрождаются все его мечты, разрывается бедное сердце, не выдерживающее такого напора, и бурлит, охваченная диким огнем, его кровь. Чживон его целует. У Ханбина закладывает уши, перестают насовсем работать детали в мозгах, и он сам весь обмякает безвольной куклой в приятных руках Чживона, которые оглаживают, сминают и целуют каждый изголодавшийся участок кожи. Чживон смеется почему-то и одновременно оттягивает футболку и забирается под неё так привычно, словно проделывал это не раз. Ханбин сошел с ума или вообще что-за-нахрен-это-творится. Чживон продвигается к нему еще ближе, еще теснее, пространства между ними и совсем нет, душно, жарко, и все вот это слишком для психики Ханбина. Так разом. Чживон подталкивается к нему теснее, и Ханбину окончательно срывает крышу, когда он прижимает его к себе за поясницу и прослеживает пальцами прямую дорожку по позвоночнику, изгибающегося от чужих прикосновений, как струна. Язык Чживона создает какую-то особую гармонию с его собственным, и он буквально чувствует всем своим телом каждую клеточку этого сплетения, не разрывного и пугающего, ненормального и странного. Ханбин тонет в своей любви, задыхается без остатка, когда Чживон дотрагивается горячим и влажным кончиком языка до его ушной раковины, выдыхает горячий, накаленный внутри воздух прямо в голову, до полного безумствия. Ханбин обхватывает дрожащими и ослабевшими от всего сразу пальцами лохматые кончики волосы Чживона, чувствуя, как на корнях ощущается влага от долгих занятий тренировками и перерывами вроде этого. Ханбину хочется оттянуть темные копны волос, видавшие не раз на себе разные краски, с каким-то садистким, плотоядным удовольствием причинить боль за то, что он, Чживон, заставляет его чувствовать все это дерьмо. Ханбин выгибается дугой и сталкивается с самыми опасными участками, становясь одной непрерывной линией волнения и возбуждения. И вдруг. В зеркале, стоящем напротив, он видит самого себя - вспотевшего, ненормально закатывающего глаза и выдыхающего то ли пар, то ли воздух, видит свои руки, карабкающиеся по всему телу Чживона, поглаживая каждый участок с тем желанием, которое он себе всегда представлял в своих тайных, запретных мыслях. Его отражение заставляет его испугаться в одно мгновение - как же так, что они делают вашу-ж-мать-два-парня, Ханбин путается, как клубок ниток, становятся безвольной игрушкой в руках желанного кукловода и ощущает свою безысходность. Что будет с ними? Что это за сумасшествие? Что они вообще делают? Они, по сути, не сделали ничего сверх, но Ханбин чувствует, как на руках остаются отпечатки огненных подушечек пальцев Чживона, и он сам будто заражается этим пламенем, которое охватывает, перекидываясь с одного очага на другой. В груди ноет сердце и хрен пойми, чего оно хочет, что ему вообще надо. Ханбин крутится внутри, как волчок, и перестает отвечать на поцелуи и податливо двигаться под чужой рукой. Чживон ощущает под собой биение громыхающего сердца, перекатывающегося под ребрами в поисках своей жажды, он впитывает в себя каждый запах и циркулирующую по телу кровь, разливающуюся, кажется, и в нем самом. Чживон никогда бы и подумать не мог, что влипнет в такое. Он даже не мог дать этому название. Ханбину хочется услышать одно слово, лишь одно, чтобы обо всем забыть, чтобы было не так больно и сердце кровоточило не так сильно. Все это не просто так, над ним нельзя смеяться и ухмыляться, как любит Чживон, ведь даже, если он плавится под его касаниями, как по сигналу, совсем непроизвольно, это не означает, что с чувствами можно вести игры - такие, какие вздумается. Например, целовать и обжигать своим диким, необузданным пламенем так сильно, он не сможет стереть ожоги потом. Одно слово. - Да? Чживон смотрит исподлобья своими полумесяцами, тёмными, пьяными глазами, на дне которых плещется почти то же самое, что чувствует Ханбин, он это ощущает, как никогда сильно. - Да. Ханбин выдыхает остатки воздуха, которые, он, кажется, задержал в ожидании главного ответа. Лицо Чживона напротив и свое потрепанное отражение в зеркале. Ханбин смеется. Если бы Ханбину предложили вернуться в школьные времена, когда он то и делал, что занимался наблюдением за необъятными небесами, Ханбин бы вернулся, чтобы предостеречь маленького, несмышленного, живущего в мечтах, одинокого мальчика, что однажды будущий он перевернет с ног на голову одну из его мечт и погрязнет безвозвратно не только в мире музыки, но и в одном единственном человеке, которому он посвятит всего себя и никогда об этом не пожалеет.