17 moments of love

— Да что ты делаешь?! — вскрикнула Вону, когда увидела, как Джун бросила спичку в сторону облитых керосином картин. Её Джун. Вону угнетало, что Джун была безоговорочно её, а она, Вону, опора и защита для хрупкой, практически фарфоровой китайской девочки, не могла понять, когда всё пошло под откос. Они встретились на курсе лекций по особенностям импрессионизма. Громко сказано «встретились», Вону просто почувствовала, как кто-то сверлит её взглядом. А она не любила, когда на неё пялились, поэтому спешно стала искать того, кто это делал. Буквально через несколько секунд интенсивного сканирования аудитории, её взгляд наткнулся на большие медово-карие глаза. «Ну вот ты и попалась», — подумала Вону, даже не замечая, как сама начала пялиться на обладательницу этих восхитительных глаз. Это была новенькая, Джун, кажется. Вону ткнула соседку по паре локтём в бок, аккуратно кивнула головой в сторону Джун, а потом спросила: — Ты что-нибудь о ней знаешь? — О ней? — соседка проследила за взглядом Вону, задумалась буквально на пару секунд, а потом затараторила. — Это Джун, полное имя Джунхуэй. Она к нам из Китая на год приехала, по обмену или что-то в этом духе. Странная, говорят. Она в одной комнате с Сунён живёт, так та её чуть ли не боится. — Почему? — Да ты представь. Сидишь себе спокойно на кровати, а на тебя такие огромные карие блюдца пялятся. И молчат. Жутко. — Да уж. Вону определённо любила Джису, потому что та всегда всё и про всех знала. Посмаковав услышанное, Вону опять взглянула на Джун. «Совсем страх потеряла, хоть бы ради приличия так откровенно не таращилась», — подумала уже не на шутку раздражённая девушка. «Надо бы научить нашу китайскую гостью хорошим манерам». Когда пара закончилась, Вону первая выскочила из аудитории, чтобы поймать Джун. А та словно знала, что её будут ждать, поэтому вышла в коридор и лучезарно улыбнулась хмурой и злой Вону. — Зачем… — Ты на меня пялишься? — Джун рассмеялась. — Я на всех пялюсь. Такая уж я. С этой фразы всё и началось. «Такая уж я». Да, Джун была особенная. Её золотистые, немного опаленные краской волосы впитывали в себя солнечные лучи, а в моменты абсолютного счастья глаза становились практически янтарными. Пока они были вместе, янтарь не покидал лица китайской фарфоровой куклы. Джун немного неловко любила Вону. Она так осторожно, словно боялась потерять, держала в своей тёплой руке вечно холодные пальцы Вону, тщетно пытаясь их согреть. Для Вону Джун была звездой, для Джун же Вону была маленьким космосом. А Вону не замечала, как начала отдаляться. Это проявлялось в мелочах, которые любому показались бы неважными. Любому, но только не Джун. Той сердце разбивало, когда Вону не ждала её после занятий, когда она перестала приносить ей любимый кофе по утрам. Джун это ломало, но ещё сильнее её ломала неспособность Вону проявлять свои чувства. Её лицо всегда оставалось равнодушным. Даже когда она произносила «моя любимая фарфоровая кукла», в глазах была всепоглощающая пустота. Джун рассыпалась, и это видели абсолютно все. Она стала пропускать занятия, рисовать исключительно чёрными и красными цветами. Все оттенки кровавой горечи разливались по её альбомным листам. Вону тоже заметила, но слишком поздно. Однажды она вернулась домой, и её взору предстал хаос. Все их картины были свалены в огромную кучу посреди гостиной, воздух в которой был пропитан запахом керосина. — Да что ты делаешь?! Джун, остановись! — Вону бросилась вперёд, пытаясь поймать небрежно брошенную спичку. Но было слишком поздно. Вону стояла на коленях и смотрела, как полыхало её прошлое, настоящее и будущее. Фарфор постепенно плавился в огне, распространяя по комнате отвратительный запах человеческой плоти. Если бы только Вону пришла чуть раньше, она смогла бы спасти Джун. Если бы… Кто-то когда-то сказал, что рукописи не горят. К сожалению, к холстам и фарфору это утверждение было неприменимо.