Grayscale

      Каждое новое утро Мэйбл начинается с её широкого зевка, ленивого почёсывания спутанных каштановых волос и короткой чистки зубов растрёпанной старой щёткой.       Каждое утро Мэйбл, свято повторив три этих действия, идёт на кухню, волоча босые розовые пятки по холодному полу квартиры, заваривает себе чай, чёрный и слишком сладкий, — ложек пять или семь сахара, не меньше — и держит в руках горячую кружку, сидя на широком подоконнике. Под аккомпанемент невидимых, трещащих без умолку птиц Мэйбл болтает ногами в туманном, прохладном воздухе кухни; когда нетронутый чай остывает окончательно и бесповоротно, она ставит его на столешницу и возвращается в гостиную, где высится мрачная стена из серых кирпичей.       Эту стену Мэйбл сама выстроила, сняв с рук кричащие, живые браслеты и взяв первый, тяжёлый, страшный камень — Чувство. Вторым было Воспоминание, третьим — Поступок, а потом камней становилось все больше и больше: серой струйкой вытекала из глаз пыль прошлого, собираясь в тёмные кирпичи, и Мэйбл от одиночества принялась строить свою собственную стену — да так увлеклась, что не заметила, когда стена стала высотой едва ли не до потолка.       За такой стеной можно прятаться, скажете вы. Мэйбл думала об этом тоже — но от чего прятаться, если все ужасные, невыносимые мысли и есть эта самая стена, возвышающаяся над девушкой сейчас? Мэйбл строила её, только чтобы отвлечься; а теперь не могла отвлечься от громады камней, манивших к себе из утра в утро.       В стене не было ни одного камня, даже отдалённо похожего друг на друга. Да, все они были серыми и мёртвыми, но ах, как оживал серый монолит в слабых ручках девушки, поднимавших его! Он начинал искриться белым и черным, и на поверхности его блики постепенно складывались в родное лицо, так что Мэйбл порою казалось, что строит она стену не из камней вовсе, но из монохромных черно-белых зеркал.       Потому что из каждого зеркала на неё смотрел Диппер.       Первый камень был Чувством — Мэйбл в тот вечер никак не могла уснуть от какой-то тупой ноющей боли в сердце: Диппер ушёл в лес с Фордом, и она не обняла брата перед сном, как обычно. О, это Чувство, эта почти физическая боль, когда не можешь обнять того, кого любишь! Любишь уже не как брата — у Мэйбл было слишком много парней, чтобы списывать все на простую привязанность близнецов. Нет, это было настоящим Чувством — и это пугало и волновало её.       Вторым камнем было Воспоминание. Их было даже несколько тысячи — как Диппер улыбается, как неловко поправляет прядь отросших волос, как он пахнет, как снимает очки и близоруко щурится, как красив его окрепший голос во время тихого пения, как он смеётся и как краснеет — Мэйбл терялась в водовороте этих воспоминаний, потому что когда-то — ах, как давно же это было! — это были не воспоминания, это была реальность. А теперь…       А теперь Третий камень, соединив в себе и Первый, и Второй, получил собственное название: Поступок. Потому что Мэйбл поступила очевидно и единственно возможным способом — для себя, и совершенно неожиданно и потрясающе — для Диппера.       Мэйбл втолкнула его в их общую комнату аккурат после совместного выпускного из школы, сбивчиво, теребя нарядное платье, призналась в любви — по-детски, нелепо, некрасиво — и тут же, едва подняв на брата глаза, зарыдала, оседая на свою постель. Диппер присел рядом, был так восхитительно близко — и она прильнула к нему, случайно прижалась губами к его губам, пользуясь его растерянностью, поцеловала один раз, два и отстранилась, испуганная, зарёванная, очаровательная.       — Мэйбс, ты… — выдохнул Диппер, прикасаясь пальцами к своим губам, мокрым от слез и слюны сестры. — Ты…       — Ужасна! Отвратительна! Противна тебе! — Мэйбл вскочила с кровати, утирая нос ладонью. — Ох, Диппер, я не должна была, я теперь тебе ненавистна, я…       - …самая глупая девушка на свете, определённо, — Диппер потянул её на себя, и тут уже никто бы не смог сказать, что движило ими обоими, когда Мэйбл неуклюже повалилась к нему на колени, он обнял её, она страдальчески подняла глаза… и как-то снова, неожиданно примкнула к его губам, как маленькая лодчонка в шторм примыкает к надёжному берегу.       И берег принял лодчонку в свои сильные объятья.       Они опомнились, когда Мэйбл избавилась от платья и бра, а Диппер держал руку на ремне; опомнились, покраснели и стыдливо укрылись одеялом Мэйбл с неуместными, невинными овечками и нашитому по краям кружеву.       — Это… гм, это у тебя… давно? — спросил аккуратно Диппер, глядя в тёмный потолок.       — Давно, — эхом откликнулась Мэйбл.       — И у меня… гм.       Они помолчали.       — Это же неправильно, да? — спросила Мэйбл, вытаскивая потную ладошку из-под одеяла.       — Да.       — А любовь? Любовь — это же правильно?       — Правильно, Мэйбл.       — Диппер.       Они посмотрели друг на друга грустными, одинаковыми карими глазами — и соединили потные ладони над невинным одеялом, признаваясь друг другу в совершенной и непоколебимой правильности любви. Их любви.       Третий камень был третьим, но именно его Мэйбл положила в основание стены, возвышающейся теперь с каждым новым днём.       После той ночи Диппер целовал её жадно, бережно и каждое мгновение, что рядом не было людей; после той ночи Диппер сотни, тысячи раз клялся в любви, обнимая её и устраивая голову на её плече; после той ночи было ещё много ночей и один день в конце августа, когда Диппер уехал в другой штат учиться — и больше не возвращался.       Мэйбл ездила к нему и знала точно номер его комнаты, его окно без штор и жалюзи, его расписание и его друзей — но не знала, как живёт тут Диппер, потому что каждый раз, увидев знакомую шевелюру и силуэт в конце аллеи университета, она срывалась с места, и, как подстреленная лань, мчалась прочь, садилась, задыхаясь, на автобус, и уезжала.       Ненадолго.       Учиться самой ей не хотелось, она не видела в этом смысла. Она устроилась на работу — вторая смена, раз в три дня — около своей съёмной квартиры, и в одном из шумных, но меланхоличных анти-кафе разносила по вечерам эспрессо и капучино, улыбаясь натянуто молодым парням в старых потрёпанных шапках. Никому не давала своего адреса — и потому удивилась до ужаса в груди, услышав неверную трель дверного звонка.       Она положила один из любимых камней к основанию стены, собрала на ходу волосы в хвост и накинула халат на голое тело, быстрым шагом направляясь к двери.       — Кто там? — спросила она по привычке, открывая дверь.       И замерла на месте.       Улыбающийся Диппер с сумкой в руке притворил за собой двери, щёлкнул замком и подошёл к ней вплотную, оставляя сумку сиротливо лежать на полу.       — Я так скучал, моя Мэйбс, — одна фраза и десятки, сотни поцелуев, упавшие на пол драгоценные очки, тонкие пальцы в чужих густых волосах, эмоции, рвущие натянутые нервы-жилы и шипенье каменной стены, растворяющейся в гостиной.       Потом была кровать, и ладони, удивительно тёплые, проникли под глупый халат, лаская грудь и очерчивая талию; потом халат и вовсе исчез, и Мэйбл чувствовала спиной мягкость холодного одеяла, губами — тёплое, страстное дыхание и влажный язык у себя во рту, а сердце билось в агонии, выстукивая радостно: «Он здесь! Он мой! Я — его!». Диппер что-то шептал ей на ухо, прикусывал губы, а ей глаза застилал ярчайший белый свет и лицо, любимое лицо, что она видела все это время на могильных серых камнях рядом с этим же вот диваном, на котором сейчас так сладко стонала и восхитительно выгибалась, чувствуя прикосновения сильных, уверенных рук, обнимавших её за талию.       Утром она училась смеяться. Сначала не получалось — выходило страшно и надуманно, но потом она вновь овладела искусством, что с детства любила до безумия — она хохотала над рассказами Диппера, хитро хихикала и мило посмеивалась. Сбегала даже в магазин и готовила прелестно-невнимательно, то и дело насыпая в тесто соли или перцу вместо сахара. Он часто привлекал её к себе, обнимая, и она впервые за долгое время пила чай — горячий, сладкий и чёрный.       Потом они гуляли по улицам под руку с жарким июлем, ели мороженое и целовались сладкими губами, как только заходили в безлюдный переулок. Они были в кино, обсуждали игру актёров по дороге домой, а дома падали на диван, раздеваясь быстро и небрежно; немного отдышавшись, Мэйбл обнимала Диппера, закрывала глаза и говорила с мольбой в тихом голосе:       — Ты ведь не оставишь меня? Обещай, что не бросишь меня, Дипперс! Обещай, что останешься со мной!       И Диппер обещал; Мэйбл ловила его слова в сладком воздухе летней ночи, складывала аккуратно пополам и прятала в самую глубину своего сердца, чтобы запомнить их навек.       Век кончился пошло и быстро спустя три дня.       Тем утром Мэйбл проснулась слишком рано — за окном едва-едва светало, но непонятная тревога не давала больше спать. Мэйбл зевнула, раскинула руки — и с ужасом обнаружила, что Диппера рядом нет.       Она вскочила с постели, выбежала в прихожую, на ходу почёсывая голову — и столкнулась с братом, уже отворившим дверь.       — Уходишь? — пылко выдохнула она сиплым от сна голосом. — Утром, крадучись, ничего не сказав мне?       — Мэйбс… — Диппер растерянно посмотрел на неё и боязливо поправил очки. — Видишь ли, мне нужно учиться, и я просто не могу оставаться здесь больше… Я пропустил так много…       — …много никому нафиг не нужных знаний! — воскликнула Мэйбл, подходя ближе. — Раз уж они тебе так важны, то возьми и меня с собой! Я тебе не буду мешать, клянусь!.. Найду работу, квартиру, я…       — Нет, Мэйбл, ты не понимаешь, — Диппер устало вздохнул. — Мы не можем быть вместе на людях. Это… Ах, Мэйбс, ты ведь и сама знаешь, почему не можем! — повысил голос Диппер, внезапно раздражаясь.       — Но…       — Нет, разговор окончен, Мэйбл, — отрезал Диппер, вновь поправил очки и сказал, смущённый своей резкостью: — Ты ведь знаешь, я тебя очень люблю.       Хлопнула дверь, по лестнице зазвучали чьи-то решительные и быстрые шаги. Не видя ничего перед собой, Мэйбл почистила зубы старой щёткой, заварила чай и, болтая ногами, дождалась, пока он остынет. Оставив его покоиться на столе, Мэйбл прошла по полу босыми ногами — и уселась на полу гостиной, принимаясь плакать, рыдать в голос, как ребёнок, у которого забрали любимую, долгожданную игрушку.       Раздалось внезапно тихое шипение, перекрывающее громкий плач; сквозь слезы Мэйбл увидела стену, сегодня особо мрачную и приветливую. Стена тоже выглядела нехорошо: испещрённая сетью мелких трещин, кое-где пробитая, она выглядела такою пришибленною, что Мэйбл стало жаль её. Девушка на коленях подползла к своей родной стене, провела кончиками пальцев по трещинам и любовно погладила выбоины.       Невысказанные слова рвались из неё, слезы душили, и рыдания клокотали в груди, забавляясь игрою с демонами; не удержавшись, Мэйбл заплакала снова, сбивчиво рассказывая стене все, что было — и стена молча, внимательно слушала плачущую девочку. Кружево тонких трещин постепенно выравнивалось — выравнивалось и дыхание Мэйбл, высыхали слёзы.       Этой ночью Мэйбл строила без устали.

***

      — Знаешь, я так скучал, Мэйбл, — Диппер обнял её прямо с порога, высокий, в плаще, пахнущий талым снегом и сосульками.       Диппер говорил какие-то слова о любви, целовал в уголок мёртвых, не помнящих смеха губ.       Холодные камни высокой стены холодно смотрели на Диппера из коридора и молчали.       Мэйбл молчала тоже.       Диппер смеялся.