В их груди бъется русский рок

      В Сирийском небе несколько вертолетов МИ-8 двигались в направлении указанной командованием цели. На ярко-лазурном небе не было ни облачка, солнце жарило нещадно, но бойцы успели к этому привыкнуть. На одном из бортов в составе спецотряда находился и Виктор Панаморев - молодой боец, прибывший на базу буквально пару недель назад. Он был взволнован, но вполне уверен в себе. Он считал, что пройденная им подготовка дает право на это. Впрочем, нескольких недавно прибывших бойцов были того же мнения.       - Так! - вещал голос командира, расхаживающего меж сидящих. – Наша задача...       Виктор всегда мечтал быть военным, как его отец. Форма ему шла, автомат в руках лежал как влитой, словно молодой человек и в правду был для этого создан.       - ... подавить сопротивление... - продолжал говорить командир.       Виктор не мог сосредоточиться, слишком уж сильно сводило от трепетного ожидания нутро, взгляд цеплялся за боевых товарищей - таких же коротко стриженных, в одинаковой форме.       - Точка высадки в зоне видимости! - разорвал задумчивость голос пилота.       Вскоре несколько вертолетов зависло над пустыней. Командир оперативно открыл люк. Бойцы приготовились к прыжку.       - Пошел! - раздалась команда.       В тот же момент раздался треск автоматной очереди, дробный стук пуль по обшивке, звон. Вертолет тряхнуло, и он ушел в крен, пробитая голова пилота откинулась на спинку сидения.       - Твою мать! - взревел командир. - Пошел! Пошел! Пошел!       Одна за одной фигуры в черном исчезали в проеме люка, вертолет кренило все сильнее, закручивало по дуге. Виктор слышал стук крови в висках и рев падающего вертолета. Стрекот очереди. Небо под ним провалилось, боец ухнул в него как в море с обрыва. Дернуло плечи. Затрясло. Ударило о землю, поволокло. Песок забился в рот.       Треск автоматных очередей раздавался ото всюду вперемешку с выкриками на неродном языке. Сворачивались и сдувались белые одуванчики парашютов, обвисали безвольно на тросах, подбитыми птицами падали на землю тела. Бойцы не доживали до приземления. Кто-то пытался отстреливаться с воздуха, но таких было не много. А вскоре не осталось вовсе никого. С металлическим лязгом рухнул на землю вертолет, за ним второй. Шарахнул громоподобный взрыв. И все стихло. Золотой песок пустыни покрылся трупами, как черными язвами.       - Мама! Мама, я живой! Живой! – прошептал оглушенный взрывом Панаморев, сплевывая песок, таращась в мир, ставший таким ослепительно ярким, стараясь подняться. И его голос в пустынной тишине отдался эхом, усилился, преумножился, зациклился, ошеломляя.       Панаморева Валентина Ивановна пятидесяти шести лет проснулась в своей постели. Она не могла дышать ровно, ее душили слезы, сердце опасно кололо.       - Витенька... Витенька, сыночек... - повторяла она в слезах.       Когда схватившая за горло боль немного отпустила, женщина села в постели и нашла в верхнем ящике прикроватной тумбочки свернутый клочок бумаги. То, что сын оставил на прощание. Она уже давно не перечитывала этих строк, но не могла по-другому.       "Мамочка, дорогая, я уехал спасать людей. Служить буду в Сирии. Прости, что ничего не сказал сразу, ведь ты бы не отпустила меня. Ты же знаешь, я всегда мечтал быть героем, как папа. И стал, почти стал. Не волнуйся, мам, все будет хорошо. Я буду писать, звонить и иногда приезжать. Прости меня еще раз. Я очень тебя люблю.

Твой Витя"

      Как? Как она могла упустить? Как могла не догадаться? Как не уберегла? Внутри все резало, царапало, ныло, душило, сдавливало чуть ли не до судорог. Женщина торопливым шаркающим шагом добралась до кухни, дрожащими руками налила воды в стакан, оставив лужицу на столешнице, и выпила его залпом. Положив под язык Валидол и включив телевизор, Валентина прибавила громкости, пытаясь хоть как-то забыться в ярких бессмысленных картинках.       На государственном канале качественно прорисованные часы отсчитали секунды до восьми утра, ознаменовав начало утреннего выпуска новостей. Ведущая с беспристрастно-безразличным видом пожелала телезрителям доброго утра. "Неожиданные новости о трагедии в горячей точке на территории Сирии. Два месяца назад были сбиты несколько военных вертолетов МИ-8 вооруженных сил Российской Федерации. Все военные погибли на месте. Вчера ночью в ходе новых боевых действий был найден и освобожден из плена единственный выживший, считавшийся ранее погибшим. Виктор Панаморев в тяжелом состоянии был срочно эвакуирован в Москву." Сердце Валентины Ивановны, сжалось, кольнуло болезненно, пропустило удар, сбилось с ритма.       - Витенька... - одними губами выдохнула она. - Чувствует же материнское сердце... Вот чего снился-то...       В квартире как по команде зазвонил телефон, женщина метнулась к нему и, затаив дыхание, взяла трубку.       - Здравствуйте, Валентина Ивановна? - раздался мужской голос.       - Да, я, - голос женщины дрожал и срывался.       - Виктор Панаморев Ваш родственник?       - Сын мой, как же? Сыночек...       - Он сейчас в первой московской в реанимации, приедите?       - Конечно! Конечно! Я уже еду! - женщина бросила трубку, не медля более ни секунды, оделась не глядя и умчалась.       В больнице было тихо, прохладно, пахло лекарствами и хлоркой. Пасмурный свет сочился сквозь оконные стекла, застывая бликами на плитке, выложившей пол и от части стены. Пожилая женщина встревоженной голубицей вспорхнула на второй этаж. Она сразу узнала нужную палату. Напротив нее на скамейке сидел чопорного вида мужчина в классическом деловом костюме и уставшего вида врач средних лет, сливающийся цветовой гаммой с местностью.       - Добрый день, Валентина Ивановна, - солидный мужчина поднялся с места, врач тенью последовал за ним.       - Где же? Где же он? - Валентина бросилась на шею мужчине, еле сдерживая накатывающие слезы. - отведите к моему...       - Хорошо, хорошо, Вы только успокойтесь, - мужчина стряхнул с себя беспокойную мать с некоторой брезгливостью. - Пойдемте сюда, - он ужом проскользнул в палату, опасаясь, как бы она не успела еще куда ему прицепиться.       Валентина Ивановна, будто испугавшись позабыть, куда делся мужчина, поспешила следом, даже не вспомнив про бахилы, на что доктор с тяжелым вздохом махнул рукой и пошел следом.       На больничной койке лежал мужчина, опутанный трубками и проводами. То ли спящий, то ли без сознания. Истощенный и бледный, как недавно выпавший снег за окном. Валентина Ивановна застыла не в силах оторвать от него глаз. Время вокруг словно остановилось, все звуки стихли, даже воздух будто затвердел. Сердце женщины было готово остановиться вместе со всем миром, треснуть, рассыпаться тысячами и тысячами мелких осколков и рухнуть в бездну. Чувство тревоги все нарастало, и в конце концов не выдержал доктор.       - Что-то не так? - с опаской спросил он, разбив тишину, запустив заново время.       - Не мой... Не он это... - одними побледневшими губами произнесла женщина и начала оседать. Доктор успел подхватить ее, злобно взглянув на мужчину.       - Ну и как это называется? Как это понимать? - вся призрачность слетела с него, голос дрожал от переполняющей ярости.       Мужчина лишь безразлично пожал плечами:       - Ошиблись, видимо. Там в списках, кажется, еще один Виктор Панаморев был. Но жив только этот, - он поправил костюм и как ни в чем не бывало вышел из палаты.       - Сердце... - прохрипела Валентина и обмякла в руках врача.       Женщина проснулась в кровати, сердце болезненно сжалось, она не могла сдержать слез. У нее долго не получалось отдышаться, перед глазами то и дело проносились фрагменты кошмара, мешая успокоиться. Она с некоторой злостью на себя стерла слезы и села в постели. Дрожащие пальцы невольно потянулись к верхнему ящику прикроватной тумбочки, достав оттуда сложенный клочок бумаги. Она перечитывала сыновью записку почти каждый день. Пара недель прошла с его отъезда.       "Мамочка, дорогая, я уехал людей спасать. Служить буду в Сирии. Прости, что ничего не сказал сразу, ведь ты бы не отпустила меня. Ты же знаешь, я всегда мечтал быть героем, как папа. И стал, почти стал. Не волнуйся, мам, все будет хорошо. Я буду писать, звонить и иногда приезжать. Прости меня еще раз. Я очень тебя люблю.

Твой Витя"

      - Ох, Витя, Витя... Не к добру это. Не к добру... - вздохнула Валентина Ивановна и положила записку обратно в ящик.       И настало обычное выходное утро, зашипел чайник, заработал телевизор. Часы на экране отсчитали секунды до восьми. Начался утренний выпуск новостей. Мужчина солидного вида в классическом костюме с беспристрастным видом пожелал телезрителям доброго утра. "Но утро не совсем уж доброе. Вчера произошла трагедия в горячей точке на территории Сирии. Были сбиты несколько вертолетов МИ-8 вооруженных сил Российской Федерации. Все военные погибли на месте."       Валентина Ивановна вперила пустой ничего не выражающий взгляд в экран телевизора. Внутри нее все оборвалось, скомкалось, кубарем полетело вниз живота.       - Витенька... Мальчик мой... Сыночек... Чуяло материнское сердце...       ... Поднялись в небо несколько вертолетов МИ-8... Вертолет тряхнуло, и он ушел в крен... Мама!.. Живой!.. Не волнуйся, мам, все будет хорошо... Два месяца... Был найден и освобожден... Не мой... Женщина проснулась...       - И за что ей так? - удрученно спросил один из младших ангелов, не в силах оторвать взгляда от водной глади в серебряном омуте. Серафим-дежурный хмуро коснулся кончиком пальца поверхности воды, побежавшая рябь заставила жидкость помутнеть и скрыть происходящее.       - Валентина Ивановна Панаморева... - протянул он задумчиво. - Муж ее военный был, вернулся инвалидом, а она уже от другого беременна, которого в глаза и не помнит. Ну он пошел да и застрелился. Сыну говорила, что отец на войне погиб, вот мальчика тоже потянуло героем быть.       - И что, он там правда умер? - любопытный молодой ангел явно не собирался оставлять серафима в покое.       - Умер.       - А она?..       - А она, как узнала, от инфаркта и умерла. Вот и вся история.       - Чудаки вы, чудаки... - как-то расстроенно напел под нос ангел.*       Серафим вопросительно вскинул бровь.       - Да песня есть одна у земных... А ладно в общем... - и юный исчез в пелене облаков явно удрученный.       Серафим хмыкнул, проходя меж многочисленных серебряных чаш.       - Не та строчка... Не та... Скорее... "Нам хотя бы на излете заглянуть за..." - он вздохнул и, более не говоря ни слова, продолжил свой путь.*