Не стыдись, Джеймс

Его трясет. Это не правильно. Совсем не правильно. Так быть… не должно. Он слышал об этом, смеялся над такими, даже избивал в казармах… А теперь он сам на их месте. Господь милосердный, как стыдно! Грех. Грех. Грех. Тяжелое слово, которое говорил старик священник, когда Джеймс был еще совсем мальчишкой, набатом стучало в ушах и сжимало сердце молодого мужчины похуже тисков. А перед глазами его лицо, его улыбка, его взгляд. Он никогда не видел таких — цвета моря. Не спокойное, тихое, а буйное, дикое! Необузданная стихия! И душа его такая же — вольная, как морской ветер, затерявшийся в черных парусах лондонских интриг, сплетен, грязной политики и общественного мнения. Но разве ветер можно удержать? Грех. Он подходит к столу, наливает трясущимися руками ром, выпивает залпом. Еще стакан. Мало. Стакан падает на пол, а Джеймс большими глотками приканчивает бутылку. Нет, слишком мало, что бы отвлечься; мало, чтобы забыть. И как можно забыть эти глаза, эти губы, это чувство, эту страсть? Разве с кем-то еще ему было так хорошо, как с ним? Ни одна женщина не давала ему столько ласки и тепла, как это сделал он. Ни одна шлюха не была столь прекрасна в постели, как был он. Ни с одной из них он не просыпался в объятиях, когда красные нити зари заливали небосвод, и ни с одной из них он не хотел встретить смерть. А с ним хотел. Грех! Твердивший мерзкое слово голос стал громче. Джеймс отбросил бутылку, закрыл лицо руками. Он не понимал, что с ним происходит. Он должен был прекратить, отвергнуть все чувства и сомнения, хорошенько врезать по лицу этому человеку, плюнуть, презирать, бросить его с его ужасной идеей. Так бы поступил любой нормальный мужчина. А он не нормальный. Вместо этого он взахлеб слушает его речи, поддерживает безумные идеи, трахает его жену, и, черт возьми, позволяет целовать себя, позволяет ласкать своё тело и стонет от удовольствия, когда он входит в него, просит не останавливаться, продолжать, позволяет кончать на лицо, позволяет творить с ним в постели все, что только взбредет в его голову. И ему это нравится. Он желает этого. И если бы это было один раз, что, возможно, он бы забыл об этом как о прекрасном сне. Но это повторилось снова, и снова. Теперь он не может без этого жить. Грех. Грязь. Грех. — Заткнись. Грех. — ДА ЗАТКНИСЬ ТЫ, СУКИН ТЫ СЫН! Он переворачивает стол, скидывает с полки книги, разбивает о стену стул. Изнеможенный, он бессильно опускается на пол и тихо читает молитву. Но тот, к кому она обращена, не слышит его — страшное, ненавистное, гадкое слово стучит в его голове снова и снова. Грех. Грязь. Стыд. Он не слышит, как в комнату входит гость, но чувствует его приближение — медленно идет к нему, садится напротив, берет в свои нежные руки его лицо, смотрит в глаза. — Не стыдись, Джеймс, любовь моя. Он больше не может сдерживаться — его голова падает к нему на грудь. Томас чувствует, как намокает рубашка от его слез, шепчет слова утешения, целует светловолосую голову. — Не стыдись любви, Джеймс. Это дар, и он дан немногим. Я люблю тебя. Я с тобой. Он обнимает его так крепко, как не обнимал никого. Тогда отвратительный голос в его голове замолк и не просыпался еще очень, очень долго.