Mickey Milcovich.

Йен не знает, кому отсосала Светлана, чтобы им с Микки увеличили время свидания, но теперь у них есть около двух часов на разговоры. "Надо поблагодарить ее, что ли", - отстраненно думает Галлагер, наблюдая, как вводят Микки. Он похудел, осунулся, круги под глазами размером с тарелку, на лице появился шрам - от правого уха до края лба - но это все еще его Микки. Йен начинает лыбиться, как идиот, хотя, вообще-то, ничего смешного нет: при виде того, кто пришел, голубые глаза становятся почти прозрачными от ярости, челюсти сжимаются, и Микки говорит что-то охраннику. Тот отрицательно кивает (Йен по губам Милковича читает: в пизду) - Какого хуя, Галлагер, - рычит в трубку брюнет. Пальцы так сжимаются, что просто чудо, что трубка еще цела. - Какого хуя ты тут забыл, пидор херов?! Йен улыбается шире - он просто рад - так рад видеть Микки и слушать все эти маты. Матерится - значит любит, это он понял давным-давно. - Как ты? - просто спрашивает Галлагер, заставляя Микки заткнуться. - КАК Я!? КАК Я, БЛЯТЬ!? - он тяжело дышит, а глаза полны такой бешеной ярости, что рыжий понимает - не будь между ними стекла, он бы лишился своей смазливой мордашки в мгновение ока. - Охуенно, я! Слышишь, блять!? Тут просто охуеть как пиздато, каждый день ебусь, и все разные!.. - Микки шипит, захлебываясь словами, говорит, говорит, говорит... Йену нравится - ему нужен этот пиздеж. Врет и плюется ядом - значит, еще не все потеряно. А Микки пиздит и пиздит: о том, как хорошо пялить местных педиков, как все охуенно, и что может его выпустят по УДО, и тогда он выйдет, и будет пялить всех вокруг на свободе, что класть он хотел на Йена и его нового ёбаря. Тот слушает краем уха, всматриваясь в родное лицо, в глаза, замечая, что парень выглядит вымотанным - и улыбается. Думает о том, что хочет просто подойти и вдыхать-вдыхать-вдыхать, пока воздуха вокруг не останется, хочет поцеловать темную макушку; хочет целовать этот слишком яркий для такого бледного лица рот, пока побледневшие от ярости глаза не станут темно-синими от желания. - Я соскучился, Мик, - все так же просто вставляет он. Милкович снова выглядит так, будто ему ударили под дых. - Нахуй, - зло и как-то беспомощно говорит он. - Разве что ты на мой, - хмыкает Йен. И серьезно и почти по-девчачьи добавляет. - Веришь или нет, но я правда скучаю. - Да класть я хотел... - хочет сказать Микки, но его перебивают. - Только скажи - и я буду ждать тебя. Но если тебе правда класть, я уйду прямо сейчас и никогда ты меня больше не увидишь. Вить из него веревки - вот что у рыжего мудилы всегда хорошо получалось. Микки захлебывается чертовым уебывай в закат и никогда ко мне не приближайся!, когда до него доходит смысл фразы Йена. - Чикаго не такой и большой, - звучит блядски жалко. Он ведет себя как сучка какая-то. Впрочем, так и есть - он, Микки Милкович - галлагерская сучка. Вот тебе и смехуечки. - Калебу предложили работу в Нью-Йорке. Он переезжает через неделю. Только скажи - и я останусь тут. С тобой, - уебок наклоняет голову и с улыбкой смотрит ему прямо в глаза. Как будто, блять, у Микки когда-то хватало сил противиться. Йен наклоняется ближе к стеклу, прядь медных волос падает на глаза - Микки раздражается, потому что руки просто чешутся как хочется ее убрать - и спрашивает: - Ну что? Будто ты не знаешь, сука. - Да. Рыжая бровь приподнимается в притворном непонимании, серо-зеленые глаза прищуриваются. "Ты пьешь свои таблетки?" - хочется спросить Микки, но он молчит. - Что "да"? - Иди нахуй, я не буду это говорить вслух. Я тебе не сучка течная, - раздражается брюнет. - Тогда я сочту это за "Да и пиздуй в свой Нью-Йорк" и упиздую. - Блять, ты опять за свои пиздобабские штучки принялся? - Нет, я хочу это услышать, Микки. Что ты хочешь, чтобы я остался и ждал тебя. "Хватит мне яйца выкручивать!" - ревет мысленно Милкович. - Да, я хочу, чтобы ты, блять, остался и ждал меня. Пиздец, может еще и кольцами обменяемся!? Улыбка Йена становится еще шире - хотя, казалось бы, куда, - и Микки снова кажется, что его бьют под дых - так это приятно. Да, он давно стал сучкой. Ну и хуй с ним, если Йен будет его ждать. Со всем хуй, если после тюрьмы его будет трахать Галлагер. - Хей, Микки, - словно вспомнив что-то, говорит рыжий. ОН расстегивает мятую зеленую рубашку, в которой приперся, и Микки видит - на том же самом месте, где и у него самого - татуировку. "Mickey Milcovich". Губы сами растягиваются до ушей, а сердце бьется одновременно во всем теле: - Иди ты нахер, мудозвон. Йен счастливо смеется в ответ. Калеб может катиться куда угодно, Галлагер еще до входа в металлодетектор знал ответ. Они остаются.