Второй пилот

Блестят во мраке коридора перья птицы, Обойный шов расправил тонкий острый клюв. В огне трещат пустые гладкие страницы. Душа захлопнула замок под старый блюз. — Ты не летал уже почти три года, верно? Случилось что? Расскажешь — почему? Ведь был хватским пилотом, самым первым, Кто молодым и глупым получил «звезду». И как сказать тебе, друг мой, что жизнь-дорога Давно оборвана, как нитка в кромке шва? Что не ко времени пришлась твоя забота? И что теперь одно волнует — тишина? Сказать: Я познакомился с ним ночью на платформе. Он от волненья слишком много говорил. Худой, красивый, светлоглазый, в темной форме… Стоял, дрожа, как лист под ветром, и курил. Он до того полёта лишь по цифровому небу Летал, по сотне, может больше, раз на дню. И на экзамены ответил, и в режим-учебку, И знал до крайней мили нашу полосу. «Но страшно, командир. Так страшно, что аж плохо». Я рассмеялся — не дури, автопилот — наш друг. А он окурок бросил и, душевно ляпнув: «с Богом», Сбежал в кабину, новый проверять маршрут. За весь полёт он к черту растрепал мне нервы: Бубнил, что в нашем небе можно раствориться… Прилежный ученик, мой самый-самый первый. И тот, из-за кого всегда хотелось приземлиться. Я был, мой друг, им одурманен, словно пьяный. Особенно, в тот день, когда взошел на борт Уже не ученик, а гладко выбритый, опрятный, Мой Мишка, мой единственный второй пилот. Сказать: Мне стыдно, знаешь, мы в кабине целовались... С улыбкой глядя на закат, жевали кресс. Перед полетами «с другими», обнимались. И вместе с ног валились каждый долгий рейс. Сказать: в ту ночь они летели над Уралом. Сказать: они схватили резкий, жуткий крен. Завыть: с той тварью, с идиотом-капитаном! И зашептать: я б закатал его, несчастного, в цемент... По правде не понять, как развивался Тот страшный и бессмысленно-простой полёт! А я вот здесь, на части распадался... В тот день разбился мой единственный второй пилот. Быть может и больней, мой друг, я уверяю. И дам подкрасться к сердцу прошлого теням: Допустим, что из записей «пандоры» я узнаю, Что в крайние секунды Мишка меня звал. На фоне криков, ругани, отказов связи, мата... Спокойно, тихо, словно ранним теплым утром: «Мой командир, Олег. Прости меня, не хватит тяги. Он скорость снизил до шестьсот восьми, вокруг всё мутно…» А дальше — взрыв и тишина. Ну как, дружище? Могу я снова беззаботно встать на борт? Войти туда, где его нет, и снова, как обычно: «День добрый! Нынче я ваш командир! И я готов!» Поёт в тиши квартиры птичка-амадина. На языке отвратно-горький, гадкий вкус. Глядят бесстрастно древние картины... Душа захлопнула замок под старый блюз. Сдержав позыв кричать и жадное дыханье, Отвечу: «Мне чего-то там теперь недостаёт». Бутыль вина, улыбка, беглое прощанье. И глянь! Вон в небо рвется белый самолёт...