Парящие строки

- Трудно сказать однозначно, как я относилась к людям с ограниченными возможностями. Возможно, из-за своей профессии я научилась ценить их, понимать и оказывать необходимую помощь, порой и психологическую. Их проблемы приходиться принимать на себя, переживать каждой клеточкой тела любую боль или временную слабость, которая является для них «табу». Им приходится часто бороться с одиночеством, усталостью и обидой на самих себя.       Когда мы живём, то просто не замечаем всего, что происходит вокруг. Привыкли жаловаться на простые бытовые проблемы подругам в кафе или злиться на простые мелочи, которые, по нашем мнению, создают всю дорогу жизни. СМИ проецируют идеальную жизнь на экраны, а мы молча наблюдаем за ней, мечтая о такой же. Сладкие истории, пропитанные ложью и дешёвыми сказками. Здоровые люди, богатые мужчины и несчастные девушки, которые вскоре становятся частью высшего общества. Наверное, поэтому мы решили убрать телевизоры из палат больных. Я не могу описать словами как мне тяжело смотреть на их поникший взгляд или выдавленную улыбку, когда местный анестезиолог рассказывает про все прелести жизни за стенами больницы или коляски. Конечно, я понимаю, что она это не со зла, но как объяснишь людям, которые давно поставили на себе крест?       Который год мне приходилось следить за жизнью этих несчастных людей, привыкать к тому, что я теперь должна научиться сочувствовать, понимать и слушать. Всё же работать медсестрой - это действительно невероятный опыт, я ещё не жалела о своём выборе. Конечно, маленькие зарплаты, да и для многих значимость нас в медицине мала, но именно люди с ограниченными возможностями ценят нас больше, чем врачей.       Жизнь протекала в относительно спокойном русле три года, пока к нам не поступил мужчина около сорока лет с абсолютно здоровыми ногами и руками, правда, взгляд у него был какой-то отстранённый. Голубые глаза больше походили на два мутных шара, в которые спрятался ветер или даже ураган, а его сухие губы постоянно были крепко сомкнуты, словно он пытался что-то сказать, но не мог. Честно, тогда я несколько испугалась или даже удивилась, сейчас уже не вспомню то чувство, что обуревало меня при первой встрече. Мне приходилось работать со многими пациентами, но со слепыми и немыми... Нет, такого в моей практике точно не было. Я не знала, как вести себя с таким человеком, тем более он сам избегал любых диалогов с врачами или медсёстрами, потому что молчал и лишь дрожащей рукой строчил на пожелтевшей бумаге короткие ответы.       С другими пациентами, Ульрих Штраус, как выяснилось позже, тоже не особо ладил. Постоянно отстранялся от них, сидя почти всегда в самом отдалённом уголке столовой и ковырял еду ложкой, тихо вздыхая. Конечно, с ним пытались найти общий язык, но все попытки были тщетны. Ульрих довольно грубо вырывал листы в своём блокноте и кидал в сторону ничего не понимающих пациентов.       Наша больница всегда была больше пансионатом для людей с ограниченными возможностями, сюда приходили спокойно умереть, скрыться от надоедливых родственников, найти поддержку и друзей, но Ульрих... Я не знала тогда, что он искал в этом месте. Жена, дети, всё было при нём, да и внешностью не обделила природа, а его недуг тогда вполне можно было вылечить, но почему-то он отказывался. За это его стали недолюбливать многие пациенты, поэтому впервые за долгое время в стенах больницы поселился неприятный дух, которые следовал за каждым приходящим и уходящим. Однажды в ночную смену я видела его. Сгорбившийся, костлявой рукой сжимающий белую палочку и небрежно поправляющий шляпу. Он просто проходил мимо, задержавшись напротив палаты с Ульрихом. В то время я была довольно впечатлительной и наивной девушкой, поэтому сильно испугалась ночного гостя, едва не сбежав со своего рабочего места. Страх, смешанный с неподдельным интересом буквально уничтожал меня. Чувства той ночи я запомнила надолго, но даже сейчас не могу понять, что видела.       Время летело, люди умирали и приходили в этот потрёпанный временем дом. Я взрослела и стала понимать многие вещи, которые прежде казались чем-то аморальным, недоступным. Именно тогда я стала общаться с Ульрихом, если наши первоначальные короткие диалоги, наполненные дежурными фразами вообще можно назвать диалогом. Конечно он стал раскрепощённее, но совсем немного. Теперь его разговор с другими пациентами стал немного... Мягче. Он не прогонял их сразу, а ждал минут пять.       Но всё резко изменилось в декабре. Как сейчас помню этот день. Выпало очень много снега, поэтому наша больница была закрыта для посещения, что особо не повлияло на наших пациентов. По большей части сюда приходила лишь дочь старика Беккера. Миловидная девушка всегда приносила свежеиспечённые багеты и сладкий компот, а потом сидела вплоть до ночи в палате и собирала вокруг себя всех пациентов, рассказывая невероятные истории из её жизни. Мистер Беккер так гордился своей дочерью, но и одновременно с этим ругал себя за такое воспитание. У Мелиссы была семья, а она каждый месяц приходила к своему отцу и тратила столько времени на простые посиделки, которые возвращали инвалидам любовь к жизни.       Всю зиму Мелисса не появлялась в больнице и в холодных коридорах вновь поселился тот самый старик с белой палочкой. Даже приходить на работу мне не хотелось, словно в каждой палате мне сжимало горло неведомая сила. Я задыхалась, когда поднималась по лестнице, а бессонница стала одной из неотъемлемых вещей той зимы.       Лишь один человек чувствовал себя уютно, плавал во всём этом негативе с улыбкой и похоронной музыкой. От него шарахались всё показательнее, а, казалось, что Ульриху и вовсе плевать было. Ему нравилась гробовая тишина в больнице, он сходил с ума от страха в глазах пациентов, словно этот человек питался не простой пищей, а иной, доселе нам неизвестной.       Однажды я пришла к нему в палату, чтобы дать лекарство. Седьмое января, холодный зимний вечер и крупные хлопья снега, бьющиеся в окно. В такую погоду хотелось сидеть дома и читать какую-нибудь мыльную оперу или слушать джаз, попутно гладя уличного кота по грубой шерсти. Многие медсёстры отпросились в этот день и уже грелись дома, разговаривая со своими мужьями и детьми, готовя курицу или тыквенный пирог. В больнице остались лишь врачи и я с моей подругой Греттой, единственные люди, которых никто не ждал дома.       И вот, Ульрих поворачивается ко мне и странно улыбается, сжимая в руках перьевую ручку, на листе бумаги я заметила длинное стихотворение, причём написанное таким красивым и аккуратным почерком, что мне стало стыдно. В голове проскочила дикая мысль, которую я и сейчас вспоминаю со укором самой себе.       Штраус нежно улыбнулся мне и достал потрёпанный блокнот, медленно выводя в нём буквы. Как сейчас помню наш «диалог» в тот день, впервые я почувствовала себя такой слабой и ничтожной, но при этом счастливой. Он долго рассказывал мне о своей прошлой жизни, расписывая каждую деталь, его лицо в тот момент было таким расслабленным и спокойным, что я невольно улыбалась. Видеть пациента счастливым – это заветная мечта любой медсестры, даже доктора не так заботятся об улыбке больных, всё же они слишком холодные.       Ульрих рассказывал мне про Францию, про вкусные пончики в какой-то забегаловке на окраине Мюнхена, про горбатые горы, про достопримечательности Англии, про язык птиц и его заветные мечты. Но самой душещипательной и интересной была история про весенний ливень, когда Штраус был ещё подростком и впервые влюбился во взрослую госпожу из публичного дома, по его словам она была необычайно красива. Её ровный нос, пухлые губы и глубокие карие глаза покорили его глупое и наивное сердце. А платье, в котором она ступала по вымощенной камнем дороге на центральной площади... Оно струилось по её идеальной фигуре, добавляя шарм и неповторимость столь прекрасному телу.       Ульрих любил наблюдать за ней на пляже, когда эта женщина оставалась лишь в купальнике и в забавных босоножках, которые сочетались с её лаком на ногтях. А как она была прекрасна в лучах заходящего солнца, когда плескалась в море, бросая спокойный взгляд в сторону Штрауса. Его сердце билось чаще от этих коротких мгновений, когда они были почти едины.       Но вскоре госпожа покинула Германию и публичный дом перешёл к богатому мужчине, который был страшно скупой и злой. Ульрих рассказал, что даже сейчас боится его и именно этот человек лишил его глаз.       В подробности вдаваться Штраус уже не захотел, лишь отмахнулся и продолжил строчить своё стихотворение, лишь изредка бросая на меня взгляд и кивая самому себе. Тогда я просто впитала в себя эту историю, пережила её, представила себя на месте Ульриха, хотя он хотел совсем другого эффекта. Но чего можно было ожидать от молодой и глупой девчонки? Я лишь жалела его, а он терпел и продолжал писать, словно, не замечая моих прикосновений и пламенной речи.       Через несколько дней он уехал, умер мистер Беккер и ещё несколько пациентов. Я одна провожала Штрауса, уже не помню, чего желала ему и рассказывала, но в итоге он вручил мне конверт и попросил вскрыть, когда я буду уже взрослой женщиной, у меня будет семья и, если я вспомню этого мрачного, но до жути интересного человека.       И я вспомнила. Спустя двадцать пять лет я вспомнила о нём, достала пыльный конверт из ящика и принялась читать ту самую поэму. Я поняла его слова, осознала, что он хотел донести до меня. Этот человек стал мне отцом лишь посвятив пару строк в своём стихотворении. До сих пор я храню его в своём шкафу, перечитываю, когда мне плохо и в этот момент вижу того самого старика с белой палочкой, сидящего напротив. Знаете, это такое невероятное и высокое чувство. Не любовь, а доверие. Именно оно обуревает меня.       Два года назад я навестила тот самый дом-больницу, он оказался уже заброшен, но даже в выбитых окнах и разрисованных стенах я видела те самые холодные коридоры, палаты и моих любимых пациентов, которым я отдавала себя без остатка. Сколько людей прошло через те двери, сколько умерло со счастливой улыбкой и спокойной душой... Ульрих открыл мне глаза на многие вещи в этой жизни, заставил забыть свои обиды, поменять взгляд на окружение. Иногда мне кажется, что он был моим видением. - Бабушка, а что случилось с Ульрихом? - Не знаю, но я верю, что он счастлив, ведь в итоге встретил свою госпожу двадцать пять лет назад и оставил ей стихотворение, в котором изложил все мысли, что вынашивал столько лет.