Это твой нокаут, Фридрих

Альбрехт всегда приходил в свой кабинет к семи. Чеканным шагом проходил к креслу и лишь изредка касался пальцами отполированной поверхности стола, поднимал руку к лицу (в такие моменты на нём особенно ярко выделялись голубые глаза) и смотрел в окно. Долго. Однажды Фридрих попытался его разговорить, улыбнувшись и откинувшись в кресле, но Альбрехт только холодно сверкнул глазами и уткнулся обратно в окно (был дождь, и листья за стенами замка шелестели змеиным шепотом). Больше Фридрих в такие моменты его не трогал. Но сегодня в кабинете пусто. На часах — семь пятнадцать (Фридрих считал). А он привык: к его холодному взгляду и резким, наперекор всему миру словам, которые разъяренными гильзами слетали с бледных, слегка (только слегка) сжатых губ. Всегда сдержанно. Всегда точно. Альбрехт впервые заставил его задуматься, кто он есть. Боксерская перчатка. Немой цепной пес Третьего Рейха. Тот, кто отправит роту на смерть, не задумываясь, если прикажут. Если ты не можешь быть винтиком в системе, нужно думать. Проблема Фридриха в том, что Штайн стянул ему очки с переносицы. Стало тошно. Ты приходишь в главный зал и вскидываешь руку в приветствии. Механически. Вместе с сотней других рук. — Зиг хайль! — ты никогда не задумывался о том, какую победу славил. Она строилась на трупах невинных детей (тех самых, чьей слезы не стоило ни одно доброе дело). Развороченных. Окровавленных. Беззащитных. На них грудами лежали размозженные тела солдат (большей степенью по принципу нокаута в боксе). Нокаута… Фридрих морщится, коснувшись пальцами переносицы. Семь двадцать одна. Настоящий фашист — ты для самого себя. Альбрехт входит мрачный, как туча. Грозовая туча с поджатыми губами и плохо скрытой яростью во взгляде (или это Фридрих научился так глубоко залезать ему под шкуру?). У него в руках — сжатые листы бумаги. Он швыряет их на стол, и они с легким шелестом ударяются об поверхность. — Не прочли? — Жизнь — замкнутый круг. Попытка их игнорировать меня — циклична. Он для них — бельмо в глазу. Слабый, позорящий, негодный для высокой цели служения нации. Нации, считающей себя великой и сжирающей неудачных выродков общества. Это называется «эволюция», это называется «естественный отбор», это называется «теория Дарвина». Место зимнего пейзажа в немецком эпосе — смерть. Настоящий фашист — ты для самого себя, когда не задумываясь, выполняешь работу механически. Даже просто переходя улицу. Спроси себя хоть однажды: «зачем?» Альбрехт сжимает кулак и ударяет им по столешнице: — Он высылает меня на фронт. В глазах его родителей, Альбрехту там — самое место. Они будут счастливы, если он умрет героем. Это — престижно. Его темноволосой матери будет к лицу скупо (чтобы не показаться излишне сентиментальной) утирать одну слезу кипельно-белым платком, когда кто-нибудь спросит: «Ваш сын пал во славу Рейха?». И отец ответит: «да» — и выпьет рюмку шнапса. На самом деле они мечтали о таком сыне, как Фридрих. Они оба это знали. В боксе все просто: ты соматически бьешь противника, и это твоя первоочередная цель. Фридрих в растерянности тупит взгляд и, сжав зубы, поднимает глаза на Штайна. — Я сказал ему, что, если ему наплевать на меня, он может не строить из себя идеал родительского благообразия. Чёртов эгоист. Напыщенный писака. Мнит себя властителем этого мира, которому открылась его суть, и лезет в одиночку в штыковую. — Нас учат убивать, сказал отец, жалко, что меня не использовали живой мишенью. Фридриху хочется размазать его об стенку, чтобы кровь надсадно капала, и ее удары отзывались сухим стуком в мозгу. — Я сказал ему, что это наконец те слова, которые я желал слышать от машины, исполняющей приказы и не знающей о существовании даже самой себя. Треклятый и-ди-от. — Альбрехт… Он поднимает стеклянные глаза, и Фридрих затыкается об этот взгляд на полуслове. « — Кто ты? Сухая жестянка.» — Говорит этот взгляд, и Фридрих глохнет, закусив губу и издавая утробный звук. Это похоже на старательно подавляемые рыдания. На часах — семь тридцать одна. Иногда Альбрехт читал ему вслух. — Это называется — любовь! А кто с женским полом обходиться не умеет, тот садись верхом на гусиное перо — и до свиданья! — Альбрехт… Штайн поднимает через силу глаза, резко замолчав, и внезапно Фридрих понимает: он знает все. Давно. С того самого момента, когда помог заправить кровать. Знает так же, как то, что убивать пленных — позор, а нокаут — подлость. Завтра его не стало. А может, зимней немецкой ночью, когда лес обагрился кровью ни в чем невинных детей. Это твой нокаут, Фридрих. Нокаут с того света от мальчика, который не любил сдаваться без боя. Он не проиграл. Победил тебя и фашизм, зреющий внутри тебя подобно адской червоточине. — Зиг хайль! Убивать пленных — позор.