Песни Рамерийской пустыни

На Рамерии были такие игрушки — божки с качающимися головами, арзаки вырезали их из камня для детей менвитов. А.М. Волков «Тайна заброшенного замка»

Задолго до полета пришельцев к Земле.       Рамерийская пустыня — это небо, отразившееся в земле. Голубоватый оттенок почвы — синяя, раскаленная до белизны небесная твердь. О пустыне не пишут стихов и не слагают песен, она застенчива, как невеста и жестока, как кормящая щенков волчица. Мало кто любовался красотой этого места и остался в живых. Все, что рождено не на погибель, бежит Рамерийской пустыни. Только колючие синие растения прорастают сквозь твердый, жесткий воздух, да мелкие крылатые твари вьются над телом случайно забежавшей зверюшки.        Но человека, пришедшего сюда в час между ночью и днем, не занимали фантастические виды окрестностей.        Здесь, вдали от жилых мест, он чувствовал себя свободнее. Пустыня молчалива, и она не мешала рукам работать, а мыслям — вольно парить над землей. Из поясной сумки человек достал инструменты, детали и приступил к привычному занятию со примелькавшимся привкусом незаконности.       Постепенно из отдельных фрагментов выросла круглая сфера, величиной не больше мяча, которым мальчишки играют в футбол. Зонд мог быть еще меньше, но конструктор вынужден был соблюдать осторожность, и потому «облепил» ребристый корпус антирадарными устройствами, маскирующими силуэт летящего «почтальона». Помнится, два первых спутника погибли, сбитые впавшей в подозрение менвитской противовоздушной установкой. Конечно, ничто в конструкции не давало указаний на создателя — менвиты* вообще не могли взять в толк, как отсталый народ рабов мог смастерить что-то сложнее табуретки — но крушение спутника тогда показалось конструктору крушением надежд. С тех пор он значительно усовершенствовал инженерную концепцию, так что радар воспринимал крылатую игрушку как небольшую температурную аномалию в атмосфере. Зонд по праву мог бы носить имя «Диавона» — неуловимый**.       Внутри шар был полым: все пространство занимала камера грузового отсека со стабилизаторами температуры и давления. Место багажа занял пакетик продолговатых блестящих семян. Со звонким щелчком встала на место крышка. Незнакомец установил на земле стартовые зажимы, отошел подальше, чтобы не запорошить пылью глаза и достал из кармана пульт управления. +++       Двенадцать лет назад он достал из кармана пульт управления, чтобы открыть входные ворота. Можно, конечно, и звонок нажать, но отец наверняка в мастерской и не услышит за шумом станка, а сестренка слишком мала, чтобы доверять ей тяжелый магнитный запор.       Дверь открылась бесшумно, из нее вылетел стремительный вихрь, увенчанный шапкой смоляных кудрей, постриженных по-мальчишески коротко. Сестра грузом повисла на шее, и он крякнул с непривычки: похоже, его малышка Илль здорово выросла за время отсутствия.       «Совсем взрослая», — от этой мысли брови гневно сошлись вместе. Процедура распределения была не за горами. Если мальчиков-арзаков сортировали по возрасту, то девочек — почему-то по росту, и до достижения 6 с половиной лунов (менвитская мера длины — около 150 см) они могли жить дома и помогать по хозяйству. Это странная, но прижившаяся традиция сложилась в первые годы завоевания.       «А может, виновата непоколебимая уверенность рослых пришельцев, что изящные и хрупкие девушки нашего народа слишком слабы для работы?». +++       Отец, как всегда, был занят. Резчик по камню, он весь насквозь пропитался серой гранитной пылью, она навеки въелась в руки и припорошила темные волосы, скрыв раннюю седину. Он, видимо, недавно прошел ежемесячную процедуру «очистки» — многочасовые сеансы гипноза, обязательные для арзаков: руки все еще плохо слушались, и взгляд казался потерянным. Но станок бодро гудел, в углу высилась горка битого камня, отец работой старался заглушить постгипнотическую слабость.       Однако как ни скрежетал гранильный аппарат, он не мог заглушить звонких возгласов Илль.       Отец вздрогнул и наконец-то поднял глаза.       — Ильсор! Вернулся! — резчик, не глядя, ткнул пальцем в кнопку, и агрегат, всхлипнув, облегченно затих. Илль, Ильхори, «Цветок пустыни», глядела на повзрослевшего, возмужавшего брата блестящими возбужденными глазами.       — Ух ты какой! Такой серьезный, ученый! В форме!       -Да и ты теперь не маленькая, цветочек! — Илль фыркнула. Еще в детстве неугомонная девчонка всерьез интересовалась, как она может быть цветочком, если даже здесь, на самой границе пустыни и степи, ничего не растет. На что нескладный, худющий, как скелет, черноглазый подросток, ее брат, отвечал: она единственный цветочек, который сумел вырасти на голубом песке, и должна этим фактом гордиться. Потом он дергал ее за вихор на макушке и приговаривал:       — Расти большой-пребольшой!       Илль жмурилась от удовольствия. Из всей семьи мастера Илиана остались только эти двое: жена умерла в первые месяцы, не выдержав сурового климата и тягот переселения, за ней ушли братья и сестры Ильсора. Кроме нее, самой младшей, последыша. Она и вправду осталась единственным цветком пустыни. Здешние растения не украшали себя лепестками даже в период редких дождей. И упорный и колючий, как сама жизнь, живец*** никогда не прятал меж плотных листьев упругих бутонов.       Живец… Что бы они делали без него?       Ильсор с интересом посмотрел на новую работу отца: каменные божки с плотно прижатыми к груди кулачками стояли в ряд на полке. Они не двигались. Пока.       — Последняя партия? — он кивнул на фигурки.       — Да. Ты еще помнишь, как это делается?       Ильсор, помедлив, кивнул.       — Шесть и не граном больше, — он отвинтил крышку фляги и зачерпнул голубоватую пыль. Ровно шесть блестящих крупинок упали на каменную голову, и она ожила, закивала, задвигалась.       Илль засмеялась. Качающие головой божки были их фамильным секретом.       — А помнишь, как ты канючил: «Папа, а почему именно шесть, а почему не семь и не пять?», — очень похоже изобразил подростковый ломкий фальцет отец.       Ильсор усмехнулся и оглядел мастерскую.       — А что, клетка с бракованными изделиями еще здесь?       — С тех пор, как ты уехал учиться, она не пополнялась: Илль девочка аккуратная. Брак я отдал ей, теперь она их дрессирует.       Ильсор вспомнил, как в результате его небрежности целая партия игрушек, которые должны были лишь кивать головой, вдруг ожила и разбежалась по дому — так щедро он просыпал на них порошка. Фигурки они переловили и посадили в клетку, но время от время каменные уродцы вылезали из нее и шатались по комнатам. Отец шутил, что у них появились настоящие домовые духи — так гласили арзакские легенды.       Но домовики остались у опустевших очагов, на родной планете. А здесь была пустыня — и живец. +++       После обеда они с Илль устроились на веранде для обстоятельного разговора. Рядом шумели водяные фильтры, тянувшие из воздуха мельчайшие частички влаги. Вода здесь была на вес золота.       Сколько он себя помнил, они всегда вешали гамаки вокруг старого агрегата — с видом на пустыню. Теперь сестра так вытянулась, что ноги ее не помещались и свисали по обе стороны полосатой ткани.       Ильсор рассказывал про учебу в академии, про молодого хозяина, к которому он был приставлен после того, как на распределении продемонстрировал отличные способности к математике и прочим техническим наукам.       Илль, покачивая босыми пятками, слушала рассказы о космических кораблях, взмывающих в небо в искрах белого пламени, о звездных картах и далеких галактиках, бескрайних просторах Вселенной, которые в скором времени будет покорять ее брат.       — А женщин туда не берут, в вашу академию?       — Нет. Иначе тишина космоса будет осквернена визгом и криками, — за шуткой скрывалась прописная истина, согласно которой женщины арзаков ценились не дороже дешевой рабочей скотины. И очень редко допускались к работе сложнее, чем постирать белье или убрать помещение.       Сестра надула губы.       — А если мы сами построим корабль и отправимся в путешествие?       — Вряд ли это возможно: приборы сложны и дороги. Разве что маленький зонд. Но он не поднимет больше двух-трех таков (менвитская мера веса — около 2 килограммов).       — Давай сделаем такой зонд. И пусть он летит далеко-далеко, к звездам. И понесет он наших каменных божков.       Ильсор скосил глаза на восторженное лицо мечтательницы, слегка припорошенное вездесущей голубоватой пылью.       — А тебе их не жалко? Совсем одни в космосе, беспомощные, растерянные, и даже не знают, куда их везут.       — Ну тогда мы положим внутрь семена живца. Уж он-то переживет любое путешествие.       Брат хмыкнул. Живец получил такое название за свое главное качество — феноменальную живучесть. Высокое колючее растение с крохотными глянцевыми листочками обладало способностью выдерживать любые погодные условия — от адской жары до ледяного холода. Но даже будучи сожженным до основания, пепел его дарил жизнь всему, что выходило из рук человеческих. Живцы росли плотными густыми группами, поддерживая друг друга колючими ветками, словно братья. Будь земля здесь плодороднее, упорное растение заполонило бы все вокруг. Его сдерживала голубая скудная почва и жгучее солнце этих краев. Пустыня убила родных юноши, но она же даровала им стабильный заработок — каменные фигурки мастера Илиана пользовались успехом. Именно из-за живца они были вынуждены поселиться на самом краю суровых песков, а первое время питались листьями растения, тонко порезанными и вымоченными в воде, чтобы отбить горький вкус.       А еще Ильсору казалось, что стебли и сок живца делали его волю сильнее перед давящим, пустым взглядом завоевателей. Но мысли свои он предпочитал держать при себе. Среди менвитов живец считался ядовитым, и любой преступник, сосланный на верную смерть, скорее отрубил бы себе пальцы, чем попробовал утолить голод и жажду соком пустынной колючки.       — Мы положим зернышки, и они улетят далеко-далеко, туда, где может быть живут другие люди, такие как, мы. Или не совсем такие.       — Ты хочешь подарить им пучок колючек? — Ильсор улыбнулся. «Интересно, а как живец поведет себя на новом месте, при изобилии воды и плодородных почвах? Сохранит ли голубоватую окраску листьев? Или приспособиться к новым условиям?».       Илль задумалась.       — Тогда… тогда я выращу новый сорт, который будет цвести, — выпалила она.       — Живец не цвет-е-еот! — пропел ИЛьсор.       — А мой будет… — Илль решительно выпрыгнула из гамака и, стуча чумазыми пятками по полу, убежала. +++       Все две недели, что длился его отпуск, положенный ученику академии (Ильсор-слуга вряд ли сможет отлучаться от хозяина), сестру он видел редко. За обедом она сидела задумчивая, часто застывала с ложкой во рту, а потом резко вскакивала и убегала в сокровенный уголок оранжереи, где брат соорудил установку ускорителя роста, и потому ею выбранный для агрономических опытов.       Только в день отъезда она дозволила посмотреть на плоды своих трудов. Живец не расцвел, зато его плотные листья приобрели ажурную бахрому, а на листьях появились белые черточки и точечки, складывавшиеся в узоры.       — Вот, — сказал сестра, с гордостью демонстрировавшая образцы селекционного отбора. — Когда ты приедешь через год, они точно будут цвести, и мы отправим их в космос.       — Тогда я нарекаю этот новый сорт в твою честь — «Ильхори». Цветок Илль. Цветок пустыни.       Илль повисла у него на шее.       Тоненькая, хрупкая фигурка с едва наметившейся грудью, длинными голенастыми ногами, вечно в ссадинах и синяках, с треугольным личиком эльфа и упрямым подбородком. Такой он ее и запомнил. +++       Через год никто не вышел к воротам встречать. За несколько месяцев до того Ильхори, достигшую нужного роста, отвезли в распределитель. Там, замерив ее физические показатели (умственные их не интересовали), ее определили в класс А — личная прислуга менвитов. Для арзакской девушки это означало одно — длинная череда близких, слишком близких контактов с завоевателями. Илль, вскормленная голубым соком живца, не сумела найти забытье в гипнотических глазах своего хозяина. Она сбежала, ее поймали…       Илль прожила еще несколько дней — сколько хватило сил в тонком стебле Цветка пустыни. Тело ее, по обычаю, было сожжено.       В тот год Ильсор застал свой тихий дом полным людей: дни отца были сочтены, и он торопился передать секреты своего мастерства соплеменникам. Менвиты высоко ценили творчество плененного народа, не ценя при этом самих творцов.       Ильсор обошел молчаливые, потускневшие комнаты. Странно, но из каморки Илль пропали все ожившие каменные божки, словно питомцы ушли вслед за своей хозяйкой. На полке остались только классические истуканы с кивающими головами и блестящими глазками.       А в ящике стола он нашел пакетик с семенами, на котором штрихами был нарисован четырехлепестковый цветок и написано неровным почерком — «Ильхори».       Через полгода отец скончался, и в домике на краю пустыни поселился другой резчик по камню. Ильсора попрощаться не отпустили. +++       Он покачал головой, отгоняя видение. Каждый год Ильсор приходит на это место, всеми правдами и неправдами выпрашивая себе выходной. Приходит, чтобы отправить в небо новый зонд-«почтальон» с грузом волшебных семян на борту. Куда они летят, эти семена, остается ли в них воля к жизни и сила, способная воскресить умершее? Сила, которой всегда было слишком мало, чтобы вернуть к жизни человека. Но достаточно, чтобы сохранить в неприкосновенности мысли и чувства от чужого взгляда, достаточно, чтобы заставить его каждый год возвращаться сюда.       Ильсор нажал кнопку. Круглый шар задрожал, захваты разжались, и в небе над пустыней расцвел белый цветок с алой сердцевиной. Цветок Илль.       Это первая из песней Раммерийской пустыни.