Мы больше не дети

Симон не был ленивым. Симон был инфантильным; на него столько всего взвалилось в детстве, что, как только все кончилось, он вернулся к жизни обычного ребенка, да таким и остался. Даже в некоторых недетских вещах. — Симон, — зашел в его дом Россиу, прикрывая дверь за собой, — я принес кое-что важное. Пожалуйста, подпиши эти документы, — протянул он их Симону. Симон сделал шаг назад, будто не желая даже прикасаться к новому положению о развитии образовательной структуры Каминограда. Россиу устало вздохнул, подходя ближе. — Симон. Симон медленно пошел в свою комнату. — Симон! Симон попытался закрыть дверь, но Россиу схватился за нее, распахивая, и зашел вслед за другом в комнату. — Симон, прекрати, — попросил он, оставляя кипу бумаг на столике, — это твоя работа. Не просто подпиши, а прочитай, ладно? Хотя нет, я прослежу, чтобы ты прочел, — повернулся он к Симону, — а то знаю я тебя. — Но я не хочу, — протянул Симон, все-таки подходя. Россиу положил руку на документы. — Это скучно и уныло. Россиу прикусил губу. — Прошу, Симон, — произнес он сдержанно. Симон подошел еще ближе; голос Россиу дрогнул, — ты сегодня, фактически, сбежал с работы… Симон крепко его обнял, а потом, поборов смущение Россиу, мягко прижался губами к его уху, осторожно целуя. Россиу руками уперся в грудь Симона; так-то это было бесполезно, конечно, Симон был в разы сильнее. Правда, это вовсе не значило, что он мог бы что-то сделать с Россиу силой. Губы Симона были чуть обветренные, даже после того, как в продаже появились бальзамы для губ, и оставались такими. Но это было не так важно, на самом деле — и этот засранец Симон знал это. — С-симон, — дрогнули губы Россиу, — ты д-должен заняться делом. — Потом при тебе все прочту и подпишу, обещаю, — легко расстегнул пуговицы на белоснежном камзоле Россиу тот, запустил грубые пальцы в длинные жесткие волосы, явно не собираясь останавливаться. — Точно? — все оставался напряженным Россиу. — Да. С Симоном было хорошо. Россиу не с кем было сравнить, честно, но он получал удовольствие. Это было главным. Симон разрешал царапать плечи. Симона не пугала непривычная молчаливость Россиу. Симон сам был таким горящим, неуместно сильным, в его жилах словно текла чистая энергия, и Россиу догадывался, что вряд ли кто еще в Гуррен-Дане способен на такое же. Как и понимал, что вряд ли кто еще будет воспринимать его всерьез. А Симон воспринимал его всерьез?.. — Ты должен через два часа присутствовать на открытии второй больницы, — произнес в трубку Россиу, и его шаги гулко отозвались в коридоре. — А это обязательно? — Имей совесть, Симон! — воскликнул Россиу. Ему очень хотелось добавить: «Я и так все за тебя делаю», но он сдержался. На самом деле, он работал почти за всех министров, из всех них только Лиирон исполнял свои обязанности, как надо. Хотелось бы Россиу, чтобы каждый министр Каменограда разбирался в своей области так, как Лиирон; на их стыд, они пытались, наоборот, ни в чем не походить на Лиирона. Россиу услышал усталое дыхание друга в трубке. — Мне одному будет там скучно, составь мне компанию, а, Россиу? Россиу скрипнул зубами. — Я занят, Симон. У меня много бумажной работы. — Ну пожалуйста! Россиу поджал губы, остановился. Из этого перехода открывался великолепный вид на город, и он вздохнул: уже многое было принесено в жертву их новому обществу, остановиться сейчас он просто не мог. — Давай… — сбивчиво пробормотал он, — давай потом встретимся. Я приду под конец, хорошо? — Отлично! — только и крикнул Симон, отключаясь. Симон и правда был ребенком. Непосредственным, эгоистичным, но искренне по-детски привязывающимся; Россиу было не по себе от мысли, что у него есть такая власть над Главнокомандующим. С другой стороны, именно эта власть позволяла ему держать первое лицо государства под контролем. Только благодаря Россиу и его влиянию на Симона в их правительственной верхушке ничего не развалилось. Россиу хотел бы отдохнуть хотя бы от этого. От всего. Ему хотелось иногда хотя бы выспаться. — Симон, ты должен разобраться с этими бумагами, — устало обошел он стол, сбоку от Симона вставая, и осторожно начал собирать документы, разбросанные по всему рабочему столу. — Скоро генеральное заседание за этот квартал. — Ты же устанавливаешь сроки, не можешь перенести? — мягко обхватил его руками за бедра Симон, и Россиу вздрогнул, когда тот прижался щекой к его спине. — Относись ко всему серьезней, прошу. — Обещаю, что сегодня со всем закончу, — встал Симон со своего кресла, и Россиу почувствовал его дыхание на своей шее. Симон был хитрым, как ребенок. Он знал, что Россиу любит поцелуи в шею, и бессовестно этим пользовался; документы едва не вывалились из тонких пальцев. — Прекрати, — проронил Россиу. — А? — Хватит, — положил бумаги на стол Россиу, расцепляя руки Симона, что туго обвились вокруг его талии. — Перестань, Симон. — Но я правда потом все сделаю, — попытался удержать его за пальцы Симон, но Россиу оборвал его руки, отходя, не давая Симону к себе прикасаться. В отличие от Россиу, Симон совсем не осознавал, какую власть они имеют друг над другом. Если Симон был уязвим умом, то Россиу был слаб телом и совсем не гордился этим, ему было стыдно и неприятно осознавать, что он так легко поддается и ведется… Даже если это был не мыслящий ничем дурным Симон. — Перестань, — твердо повторил Россиу. — Начни выполнять свою работу! Мы больше не дети, Симон, повзрослей! Я, — прижал он ладонь к груди, — не должен тебя поощрять! Мое тело не должно быть наградой! Ты должен сам начать понимать, зачем ты сидишь в этом чертовом кресле! — Я… — Ты не выполняешь свои обязанности. Я приглядываю за тобой, будто мамочка, — процедил Россиу, — так что хватит. Хватит этого, Симон, — сжал он пальцы в кулаки. — Я серьезен, — совсем не улыбаясь, ответил Симон. Он, кажется, понял, что теперь все куда важнее. — Нет. Симон протянул к нему руки, желая, наверное, снова осторожно взять за пальцы, но Россиу отступил. — Нет. Не прикасайся ко мне, пожалуйста, — болезненно прошептал он. — Ты не способен на серьезность. Ты даже отдаленно не повзрослел. Он обошел стол, забирая небольшую стопку заполненных бумаг, и Симон оперся на столешницу, вновь оказываясь около Россиу. Тот посмотрел ему в глаза. — Это все, Симон. Я устал. — Совсем? — Совсем, — не моргнул Россиу. Он сможет обойтись без Симона. Он жил без его рук, поцелуев и улыбок раньше, под землей, веря в странного ложного бога — и сможет жить снова. Потому что невозможно, просто невозможно тянуть на себе все. Россиу перегорел. Симон не ответил, и только в глазах его отразилось что-то странное. Оно не было похоже на боль, но на скорбь — да. Россиу был рад, что хоть как-то смог достучаться до него, но было уже слишком поздно. Он прижал к груди стопку бумаг. Не обернулся, только замер у двери и произнес: — Может, хоть теперь ты обратишь внимание на Нию. И вышел.