Душа, на которой смерзается иней

Что желанней душе, если стала пустыней, Той душе, на которой смерзается иней, Чем туман, нашей хляби бескровный король И предвестие стужи, проникшее в щели? Лишь неведомо, с кем на случайной постели Под одной простыней убаюкивать боль. Ш. Бодлер

      Стук капель по стеклу. Громкий, назойливый. Нигде от него не спрятаться. Бесполезно накрывать голову подушкой, кутаться в покрывало в надежде приглушить эти звуки, сводящие с ума. И слёзы льются по щекам, стекают по подбородку, капают на руки.       Тихо скрипнула дверь. Лео, осознав, что сидит в постели, а не лежит, поднял голову и всмотрелся в темноту: в чёрном силуэте угадывалась фигура Винсента. Его волосы из-за отсутствия света казались седыми, а кожа — бледной, как фарфор. Цвета глаз не различить, только глубину – один темнее другого. Более жутко, чем при свете дня.       — Вы кричали, — проговорил Винсент. Не спросив разрешения, он прошёл в комнату и присел на край кровати. Лео машинально отодвинулся и отвернулся к окну. Комнату залил яркий свет и тут же погас, вновь погрузив всё во мрак.       — Я не мог уснуть. Но потом, кажется, задремал...       Когда он успел провалиться в зыбкую серую дрёму, даже не заметив? И что же он видел? Лео прищурил глаза, наблюдая за льющейся по стеклу водой. Элиот? Всё было таким тусклым, только его кровь на руках яркая – красная, как земляника. Неестественная, точно всё вокруг: дурная театральная постановка, неумелая, пафосная, скучная. Кровь была на волосах Элиота – пепельных, как и в жизни. Такое странное сочетание пепла и крови...       — Что вам снится каждую ночь?       — Каждую? — Лео повернул голову, бросая взгляд на Винсента, так напомнившего призрака. — Я и кричу каждую ночь?       — Нет, господин. Но я видел, как вы беспокойно мечетесь по кровати. Что-то дурное тревожит ваш сон. И я, кажется, догадываюсь, что... кто.       Лео вновь отвернулся, поджимая губы и хмурясь. Так непривычно, смотреть в окно не сквозь завесу волос, а прямо и чётко, хорошо различая очертания.       Что-то тёплое коснулось руки. Лео отпрянул, недоумённо глядя на улыбавшегося Винсента.       — Я могу помочь вам уснуть, — проговорил Винсент, подаваясь вперёд. Его лицо оказалось очень близко, так, что на щеках, мокрых от слёз, почувствовалась прохлада дыхания. — Забрать частичку вашей боли.       — Нет.       «Боль по Элиоту — это моя боль, только моя. Я никому её не отдам. Она — всё, что у меня осталось от тебя, Элиот».       Чужие пальцы прошлись по щекам, собирая на кончики слезинки. Лео ударил Винсента по руке. Ему не нужна жалость. Никто не заберёт его слёзы. Губы коснулись изгиба шеи; Лео двинул локтём наглецу. Никто не прикоснётся к нему.       «Это всё принадлежит только мне». Лео вскинул глаза, сверля взглядом Винсента. В рубашке, без привычного чёрного плаща, с рассыпавшимися по плечам волосами и странным выражением глаз он казался пугающим.       — Найди себе женщину, — бросил Лео, и наотмашь ударил его. — Проваливай.       — Мне не нужна женщина. Знаете, — Винсент коснулся подушечками двух пальцев разбитой губы и отёр с неё выступившую кровь. Лео вновь вспомнил свой сон, и его замутило. — Вам больше нечего терять, вы потеряли всё, что могли. Как и мне, — он говорил, будто не чувствуя закипавшей в Лео злости, но по его глазам читалось: он всё видел, и наслаждался этим. Чёртов мазохист. — Мой брат уже не принадлежит мне — с тех самых пор, как я решил вычеркнуть своё существование из его жизни, - его испачканные в крови пальцы дотронулись до губ Лео. — Я хочу вас утешить.       Лео вновь ударил его по руке, на сей раз не столь сильно.       — Мне не нужно это.       — Вы любили Элиота?       Отвернувшись, Лео лёг обратно в постель — спиной к Винсенту, лицом к окну. Молний больше не было, и барабанная дробь дождя поутихла, превратившись в приглушённый шелест. Мягкий, словно шёлковый шёпот.       — Можешь остаться спать со мной, чтобы разбудить, если мне снова приснится кошмар, — бросил он, устраивая голову на согнутой в локте руке. — Но дотронешься до меня — убью.       — Как прикажете.       Кровать прогнулась, принимая на себя вес ещё одного тела. Волосы чуть шевельнулись под чужим дыханием, но больше не было жгущих кожу прикосновений. Наступила тишина, слившаяся со звуками дождя.       Сжав зубы, Лео смотрел прямо перед собой, в расплывчатое из-за влаги грозовое небо. Ему действительно не нужно утешения. Он недостоин быть прощённым самим собой. Ему не нужно согретое чужими ласками тело, когда душа укрыта изморозью, а сердце сковано льдами боли. Внутри медленно расцветает цветок с дымчато-серыми лепестками под названием пустота. И скоро под этим цветком совсем ничего не останется...       Только иней отчаяния.