Живые ночи

Я помню, как мы с тобой ходили гулять по ночным улицам. Мы никогда не выходили дальше своего района, потому что нам это было не нужно. Мы любили просто шагать по знакомым дорогам на таком близком расстоянии друг от друга, что наши руки то и дело соприкасались. Ты всегда находил что-то, что делало темную ночь такой светлой, что она спокойно могла ровняться с солнечным днем. Сейчас я думаю, что это был просто ты. Это ты освещал мои ночи, не давая мне сомкнуть глаз, чтобы на следующий день я засыпал на лекциях. Я помню, как в одну из наших ночных прогулок ты нашел в какой-то канаве рядом с мостом старый велосипед. На одном колесе даже не было резины, это был просто металлический круг. Тем не менее, ты его достал и решил прокатиться по тропинке. Я смеялся так сильно, что отвлек тебя, и ты упал. Это была одна из лучших ночей с тобой. Нет, не так. Все ночи с тобой были лучшими. Я помню, как иногда мы заказывали пиццу на дом, и сами выходили на встречу к доставщику. Под его удивленный взгляд мы забирали пиццу, отдавали деньги и шли одной из наших любимых дорог по направлению от дома. Мы садились на первую попавшуюся скамью (ночью они все свободны) и ели горячую пиццу. Мы все время заказывали сырную, потому что ты любишь ее. Серьезно, она мне надоела так сильно, что скоро меня начнет тошнить от сыра, но когда я ем ее с тобой, все это забывается, и все снова как в первый раз. «Сыр, хм, никогда не пробовал, должно быть, это вкусно». Я помню, как мы нашли детскую площадку недалеко от нашего дома. Детей не было, как и их родителей (все-таки ночь), и никто нам не говорил, что мы слишком взрослые для этого. Ты всегда в душе был и остаешься ребенком, и, находясь рядом с тобой, я чувствую то же самое. — Смотри, Гарри, я скакун, — сказал тогда ты, сидя на маленькой лошадке. Я помню, как в одну из ночей ты повел меня на крышу нашего дома, вместо того, чтобы пойти по знакомым улицам. Тогда ты сказал мне, что уезжаешь. Не насовсем. Ты сказал, что наши ночи, какими бы они ни были, так много для тебя значат, что ты готов разорваться внутри из-за грусти. Тогда я лишь посмеялся, сказав, что таких ночей у нас будет много, когда ты вернешься. На что ты лишь виновато опустил голову. Я помню то чувство внутри меня, когда провожал тебя на вокзале. Это прощание было одним из тех, какие показывают в фильмах. Крепкие и теплые объятия, долгие поцелуи, слова любви и обещания скорой встречи. Я махал тебе, стоя на перроне, а ты уезжал от меня, сидя в купе. Было чертовски грустно осознавать, что теперь я буду один проводить эти ночи, что я буду высыпаться и ходить на занятия бодрым и выспавшимся. Но я не высыпался. Мне не хватало тебя. Кажется, я был даже более уставшим, чем когда мы уходили ночами из дома, чтобы погулять. Я помню, как каждый день все внутри меня сжималось. Сначала это было едва заметно, ведь тогда прошло еще мало времени с тех пор, как ты уехал. Но прошел месяц, два, год, и я чувствовал боль сильнее. Я помню, как позвонил тебе, и ты очень тихо шептал мне слова любви, успокаивая меня своим «я вернусь». Я помню, как я сидел на нашем балконе, смотря на ночные фонари у дома. Ты вошел так тихо, что я даже не обернулся и не услышал никакого шороха. Ты подошел ко мне сзади, обвив свои руки вокруг меня. И все, что мучило меня, вдруг исчезло. Я почувствовал тепло, несмотря на холодный воздух из окна. В эту же ночь мы пошли гулять нашим привычным маршрутом. Ты взял меня за руку, переплетая наши пальцы, и поцеловал мои костяшки, прошептав «я так скучал». — Я люблю тебя, Гарри Стайлс, — крикнул ты на весь района. Я не с мог сдержать улыбку и крикнул в ответ. — Я безумно сильно люблю тебя, Луи Томлинсон. И все наши ночи, наполненные жизнью и движением, никогда не закончатся. Потому что и через год, и через пять лет, и через десять, и всегда ты все равно найдешь старый велик в канаве, а я все равно буду продолжать любить сырную пиццу из-за тебя.