Быть реалистом

Джим уже давно признал, что никто так часто не мелькает в сексуальных фантазиях жителей Готэма как Бэтмен. Даже тогда, когда никому не улыбалось надеть его костюм на хэллоуиновскую вечеринку, количество порно с двойниками Бэтмена и парнями в похожих масках неуклонно росло. Пускай большинство переклиненных на Бэтмене никогда не встречали его, никогда с ним не говорили, не пожимали ему руку (через гладкую чёрную перчатку… это кожа? усиленная титаном микрофибра?), не предлагали ему выпить… Он с усилием обрывает мысль. Ну и что? Это же, мать его, Бэтмен! Все хотят от него хоть кусочек — хотят его целиком. Мысли Джима крутятся вокруг этого. Как Бэтмен выглядит под маской? Какова на ощупь его скрытая бронёй кожа? Как его рычащий голос будет умолять о большем? Смягчится ли в мольбе лазерно-острый взгляд, если Бэтмена трахать? Спохватывается Джим слишком поздно, когда рука уже поглаживает член, а перед внутренним взором проносятся разные картины — от возмущённых глаз Барбары до тяжёлого взгляда обведённых чернотой глаз Бэтмена, его рельефных мышц. Он представляет, как толкается в жаркое, крепкое и тесное тело, представляет мощные бёдра Бэтмена и хрип его дыхания, который так хорошо знаком Джиму. Нет, это обман. Нужно быть реалистом. Это же, мать его, Бэтмен! Сверху будет он. Может, поэтому Джим и не позволяет себе таких фантазий. Хотя невозможно не фантазировать, когда он чувствует, как Бэтмен заслоняет ветер, который только что дул ему в спину, или когда его голос раздаётся над ухом в темноте. И всё же Джим всегда сдерживается и не позволяет мечтам вырваться на свободу. Однако сегодня ночью он сдерживаться не будет, к чёрту, должно же и ему быть хорошо? Вместе с Бэтменом они слишком часто видели, когда всё по-настоящему плохо. Бэтмен любит всё держать под контролем. Бэтмен обожает сбивать с толку, появляясь из тени, где, поклясться можно, было только кресло или старое пальто на вешалке, а потом пропадая на середине разговора, стоит лишь отвернуться. Бэтмен почти всегда приходит на вызов. Его вопросы звучат как ответы. При всём при том хватка его руки может быть очень осторожна. Он зовёт Джима комиссаром, если речь о деле; если же удивить его, он напряжённо и вопросительно называет его по имени: «Джим». Джим понимает… впервые осознаёт, что Бэтмен может быть нежен. Член затвердел, кровь приливает к низу живота, а он даже штанов не расстегнул. Когда Джим ставит пустой стакан на стол и закручивает крышечку на бутылке виски, его рука дрожит. Останавливаться уже поздно: он сам начал, только что, он теперь знает: с ним Бэтмен был бы нежен. Нежен, но твёрд как железо, его грёбанная властность осталась бы при нём, как и скрытые в перчатках лезвия. Джим представляет всё как наяву — как Бэтмен, согревая, обхватывает его сзади, подобно тени. Он почти вдыхает запах — смесь грязи, масла, металла и пота, и ощущает на шее и щеке горячее дыхание. Руки Бэтмена в перчатках скользят по его рукам… по бёдрам… Бэтмен не стал бы молчать, чего хочет, потому что Бэтмен спрашивает именно так: «Наклонись», — хрипло, вот и был бы весь вопрос. И Джим подчинится — брюки уже расстёгнуты, член высвобожден, бёдра стиснуты руками — он опустится на стол, на пол, нет, на кровать, нет… пусть будет спинка дивана, что-нибудь, во что можно вцепиться. Он ощутит, как Бэтмен наклонится над ним, чёрный плащ накроет обоих, и Бэтмен прижмётся губами к шее или, быть может, укусит за плечо. Бэтмен быстро и тихо расстегнёт ремень, может, прервётся снять перчатки и торопливо бросит их на спинку дивана, и его тёплые мозолистые руки будут белеть в темноте. Трахать он будет сильно, длинными, ровными, потрясающими толчками. Больно (наверняка у него большой член), но осторожно, и не медленно, но тщательно. О да, тщательный — таков Бэтмен. Точно в цель, точно в его ритме, всё в его руках. Рано или поздно одержимый контролем начнёт сбиваться и терять контроль, стиснет бёдра Джима или до побелевших пальцев сожмёт спинку дивана, и Джим будет изумлённо смотреть на его руки сверху вниз и чувствовать, как растягивает его член Бэтмена. Дыхание Бэтмена будет тяжёлым, как у марафонца, но он будет сдерживаться, продумывая каждый толчок. Рано или поздно он начнёт себя отпускать, и Джим этого ждёт, он знает, как это случается, он такое уже видел. Даже Бэтмен должен будет сдаться, Джим видит трещины, которые расползаются по безупречной выдержке — из-за него. Последним, и самым важным, будет миг, когда Бэтмен назовёт его по имени, назовёт его «Джим», низко и хрипло, ох, Иисусе, так и будет. Словно это слово вырвали у него, словно у него не хватает дыхания или не находится других слов, неважно — он просто будет повторять: «Джим, Джим», — и Джим хотел бы ему ответить, он будет двигаться с ним в унисон, но потянется к руке Бэтмена, что держит его за бёдра или лежит на спинке дивана, и лишь молча сожмёт её, потому что имени Бэтмена он не знает. «Бэтмен» — лишь должность как «комиссар», не имя. Но сейчас Джим один. Положив руку на член и закрыв глаза, он сидит, откинувшись на спинку кресла, которое пахнет плесенью и застарелым табачным дымом — ничуть не похоже на резкий металлический запах Бэтмена. И всё же он представляет, что рука на члене принадлежит Бэтмену, и за его спиной Бэтмен, и внутри пульсирует член Бэтмена, а толчки сильные и отчаянные, одержимые, резкие и неловкие, мокрые и собственнические, и неуклюжие от нетерпения. Это Бэтмен кончает внутри него, крепко сдавив в объятии, тяжело дыша и без единого слова. Джим тоже кончает молча, ему нечего выкрикнуть. «Ты», — вот как он называет Бэтмена. А сейчас не к кому так обратиться: он сидит один, с закрытыми глазами, и вокруг сгущается темнота, такая же чёрная, как одна из сотни теней, в которых любит растворяться Бэтмен.