Малыш Ру

Каждый раз, когда Пасифика проделывает этот трюк, Диппер обещает разорвать с ней все связи и даже не здороваться при встрече. Каждый раз, когда на его сотовом (довольно дешевом для того, чтобы она заметила) высвечиваются цифры, которые он вызубрил и забыл сотню раз, внутри все разрывается от желания выкинуть его с балкона. Наблюдать за его полетом и перебирать после разбросанные по двору шестеренки, прибавляя на табло балл в свою пользу. Но это происходит с периодичностью настолько точной, будто у Пасифики в мозгу заложен будильник, который раз в неделю верещит и просит звонить. Всхлипывать в трубку, бормотать что-то, просить забрать отсюда немедленно. Диппер невесело усмехается — она даже пытается угрожать. Но он бросает все — недописанный диплом, хотя защита буквально через пару дней, не до конца разогретую на сковородке яичницу и черного кота, жалобно мяукающего и просящего есть. Накидывает на плечи куртку и мчит через половину города, чтобы забрать ее из очередного дымного клуба. Как будто всю жизнь живет только тем, чтобы вытаскивать задницу Нортвест из всяких передряг. Диппер приезжает очень быстро, и девушка, вытирая платком распухший красный нос, даже не успевает сориентироваться и придумать едкие замечания в его адрес. Он подставляет плечо, сажает ее в такси и после выслушивает очередной рассказ о провальном свидании или… нет, больше поводов не бывает. Почему-то девушкам со столь милыми личиками везти не может, и такие, как Пасифика, никогда не заслужат счастья. Хотя бы обычного, самого дешевого, за которое не надо платить. Когда она ложится на его плечо и тихо ворчит, Диппер думает, что девушки научились помыкать им с самого детства, еще тогда, когда Мэйбл уговаривала написать за нее домашнюю или соврать родителям, что она была в школе. И он врал, с самым серьезным лицом, мол, температура высокая, заболела, переела холодного мороженого. Лучше бы сидящая рядом Пасифика тоже его переела. Девушка подрагивает, обнимая рукой оголенное плечо, утыкается носом куда-то в складку синей потертой куртки и нарочито командующим тоном просит отвезти ее домой. Короткое лазурное платье, не по сезону и не к месту в этом пропахшем сельдью и сигаретами салоне, туфли-лодочки с поцарапанными носами, которые — он на двести процентов уверен — завтра окажутся в его мусорном ведре. Диппер выучил, что это самое «домой» означает к нему. То ли Пасифика слишком боится приехать и показаться прислуге в таком потрепанном виде, то ли это очередной заскок, выдуманный с непонятной целью, неизвестно. Но каждый раз, когда Пасифика набирает дрожащими пальцами номер и сопит в трубку об очередном сбежавшем парне, Диппер ловит такси, приезжает и забирает к себе. Циклично. И почти ненадоедливо. Она даже прекратила представляться парням собственным именем, дабы сразу не привлечь внимание к своей довольно популярной персоне и попытать счастья как обычная девушка — Диппер же отмахивается и приписывает это к очередным сумасшедшим выдумкам. По ее прихоти звучное и везде узнаваемое «Пасифика» заменяется на более простое на слух Рут. Малыш Ру. Диппер ее так величает. А Пасифика бесится. Если перечеркнуть ворчание в сторону смятой рубашки и скрипучей кровати в его доме, он больше не слышит от нее ни единой связной мысли. Любые диалоги пресекаются и превращаются в ссоры, и парень попусту прекращает попытки начинать их. Он открывает перед ней дверь и вежливо предлагает холодную яичницу на ужин («Не смешно, Пайнс»). Они даже не друзья, потому что друзья так не разговаривают, и если Диппер что и знает о дружбе, так это то, что не положено вести себя столь по-свински. Даже найдя тысячу и одно оправдание Нортвест, все равно они не могут ими стать. Их уровень отношений где-то застрял, потерялся, стерся. Он вообще не поддается каким-либо людским законам. Он — ее квартира на ночь раз в неделю. Она — его головная боль круглосуточно. Когда Пасифика ложится на кровать, не расправляя простыни и выгоняя его с комнаты, он терпеливо ждет за дверью звуков размеренного дыхания и снимает с ее ног неудобные туфли, проводя пальцем по красным набухшим мозолям. Была бы тут его сестра, тотчас схватила бы аптечку и налепила на стопы цветастые пластыри, не смотря на сопротивления и нелепые угрозы. Была бы тут его сестра, она бы точно смогла объяснить, что между ними, черт возьми, происходит. А так Дипперу — он мешает ложкой остывший дерьмовый на вкус кофе — ничегошеньки не понятно. И Пасифика, спешащая каждое утро побыстрее уйти домой, не может дать вразумительных объяснений происходящему. Оно просто есть, как пачка со столовой содой в шкафу или потеки на эмали ванной, оно всегда и не должно вызывать вопросов. Хотя слова о том, что «просто есть», Диппера не успокаивают ни разу, он молчит. Терпит. Виной тому недописанный диплом или находившаяся в соседней комнате девушка, но Диппер в такие ночи совсем не хочет спать. Он размышляет обо всем и ни о чем, пишет размашистым почерком в блокноте заметки и смотрит на потухший экран телефона, думая о том, понравилось бы сестре глупое прозвище Нортвест, которое пришло ему в голову. За окном серо-синие блики предрассветного неба сливаются с яркими лучами, а он так и не сомкнул глаз. Перебирая в голове слова из выдуманного диалога, который никогда не состоится, он ничего не говорит вслед уходящей из квартиры Нортвест. Она ступает тихо, не желая будничным тоном доброго утра и не прося чашку чая, с помятым платьем и растрепанной прической. Наверное, так надо — приходить и уходить. По крайней мере, для него и для нее это стало вполне обыденным.