Я не человек

Ласт умерла. Огненный полковник исполнил свой дрянной воинский долг, и от нее остался лишь пепел. С того дня прошло уже столько времени, а память снова и снова сталкивала его с этим сухим неизбежным фактом, точно с навязчивой преградой, через которую не по силам было перебраться всем остальным, куда более нужным мыслям. Вот в чем он видел главный минус смерти, вот за что, вопреки своей особой тяги к ней, раздражался: она отвлекала. Он не мог избавиться от воспоминаний о старой соратнице с теми же простотой и невозмутимостью, с какими смывал кровь, что столько раз впитывалась в кожу его рук. Он не мог, и это лишь сильнее бесило — не более того. Энви сомневался, что сожалеет. Он ощущал, быть может, что-то схожее. Досада. Да… Пожалуй, так звучало правдивее. Было досадно. Невыгодная потеря. А когда ты один против мира, ненароком научишься ценить каждого союзника. Ценить? Скорее, принимать явную полезность, проявляя хоть крупицу терпимости и уважения. А Ласт всегда было за что уважать. Он счел это проигранным раундом. Теперь казалось, что их, высших существ, попытались сместить с пьедестала, заставили отступить и отказаться от своих планов. Их будто… предупредили. И это не вызывало у Зависти ничего, кроме как усмешку. Человеку необходим страх, чтобы выжить: он останавливает или срывает с места, когда это необходимо. А гомункулы не люди. Они не умеют бояться, потому что смерть — апогей людской трусости — никогда их не страшила. А раз так, они не будут поддаваться угрозам, еще и от кого – от смертных. Испытывать страх перед смертным попросту низко, а гордость не чужда даже им, бездушным и жестоким. Они знают себе цену. Они лучше всех понимают, что такое цена. Энви прикрыл веки. Это было отвратительно. Гомункулу умереть от рук человека… Он разгадал разочарование, что проступало в сознании. Пустое, холодное разочарование, никак не сходившееся с пылкостью ее греха — похоти. «Ее было за что уважать». Из гомункулов, как бы ни подталкивал их на это Отец, не вышло никакой семьи. Теперь их шестеро, но никто не поднимает траура, никто не подпускает к себе волнения, считая его излишним. И даже так, не будучи связанным с Ласт крепкими узами душевного родства, Энви все же чувствовал эту обидную неполность, осязал на себе удушающий осадок проигрыша.

Страшны не потери — страшна слабость, которую они порождают.

Резкий звон падающих металлических балок – гомункул ошарашенно навернулся, чуть не сорвавшись с высоты десятков метров. В последний миг Зависть схватился за дрожащую перекладину внутреннего балкона; в напряжении замерло все его тело. — Да пошло оно все! — режущий рев Грида рассек тишину подземного убежища. Энви не удивился, если бы узнал, что от такого дикого вопля уши наострили даже снаружи — в Центральном штабе Аместриса. В каждый уголок громадной залы стремительно и грубо врывался звонкий, полный желчи голос. Грид заходился в оскорблениях, не жалея своего словарного запаса и вытряхивая из него все до последнего, — пару раз проскальзывали выражения и на мертвых языках, которые, к огромному сожалению, были понятны и Энви. Челюсть сводило от раздражения. И это ему-то говорят, что его трудно заткнуть? Молниеносная тень соскользнула с балкона, перескакивая вниз по гигантским шестерням и металлическим прутьям, кольями выступающим из обветшалых стен. — Поганый, поганый малец! — Жадность и не думал сдерживаться. Он все больше напоминал брошенного рассвирепевшего пса. — Какого хера он снова приперся в Централ?! Чтобы каждый раз цепляться ко мне со своим идиотским «Лингом»? Поганый недоумок! Батя! Как насчет запихнуть его стальную руку ему в глотку?! О-о, как же я… — зубы сжало давящей болью, дыхание перехватило настолько неожиданно, что Грид даже угадал в себе удивление. — Заткни пасть, — прошипел Зависть и сильнее зажал челюсть – эту хрупкую челюсть самонадеянного человеческого принца. — Единственный, кому надо что-нибудь запихнуть в глотку — это ты. Жадность разъяренно прыснул и зарядил локтем Энви в грудь, высвобождаясь. — Не трогай меня, — рыкнул Грид, все же понижая голос. Он быстро отпрянул от Энви и в ту же секунду позабыл о нем. — Ненавижу… Ненавижу этого… Физиономия его была подобна разбитому зеркалу — чем больше она искажалась в лютой злобе, тем уродливее становилась. Энви нахмурился, приглядываясь к новоиспеченному брату: какое-то первородное чувство скрывалось в этих непривычно узких глазах. Что-то подозрительное, недопустимое и больно знакомое… Не таков ли был взгляд Линга Яо, когда тот узрел Зависть в его боевом обличье? Тогда еще Линг был человеком… А люди, столкнувшись с таким зрелищем, способны испытывать только одно. Страх. Энви встряхнул головой: гомункулы не умеют бояться. — Где Глаттони? — в ответ Грид замер на мгновение. Опомнился. Потянулся в карман и вытащил гладкий камень, мерцающий алой эмульсией в гибких пальцах принца. — Выходи, — шикнул Жадность камню. — Мы уже далеко, — и подбросил его высоко в воздух. Приземлился тот уже полноценным Обжорством. Его сутулый пухлый силуэт съежился еще больше, нервные тихие постанывания сходили с бестолково приоткрытых губ, к которым как всегда примыкал большой палец. Завидев Энви, Глаттони почти вскрикнул и унесся в противоположном направлении от него вглубь убежища, а то и сразу в Туннель… Ступор. Озадаченный гомункул потер запястьем свою налобную повязку. Грид несколько обиженно проводил беглеца взглядом, словно тот бросил его на произвол судьбы, и вздохнул. — Ах вы… — черты Зависти скривились, как это у него бывало часто, стоило только накрениться хрупкому спокойствию в его рассудке. — Так вы… Нх… Твари! Трусы! Жалкие трусы! Сбежали? От людей сбежали?! Энви мог заливать Жадность упреками до тех пор, пока тот не захлебнется. Вот только быстро дошло, что его не слушают, что даже удары не донесли бы ничего дельного… Бывший человек глядел вникуда со всем гневом, который только мог вместить его философский камень, со всем раздражением, со всем… отчаянием? «Все же это называлось как-то иначе. Когда ты испытываешь ненависть к неизбежности…» Зависть прожил достаточно, чтобы различать эмоции на лицах людей и их потаенный смысл за считанные секунды, но даже он не до конца понимал, что происходит с Гридом. Точнее, он не мог поверить в то, что понимал все досконально. Конечное осознание пронзило стрелой. Голос иссяк, глаза широко раскрылись. Гомункулы ведь не умеют бояться… Правда ведь? Неужели в этом порывистом и бесконечно жадном существе еще остались следы человеческой души, способные на это? На страх… Настоящий, живой, постыдный, который пугал скорее самой своей возможностью, чем причиной. «Как ты смеешь? Ты не человек, чтобы так смотреть!» — Ничего ты не понимаешь, Энви, — кисло пробормотал Жадность, надавливая пальцами на виски. Его голос сквозил пережитой болью. — Эти двое… вместе они совершенны. Они как единое целое, почему-то разделенное на двух братьев. Уверенность и ум одного дополняют стремление и силу второго. Они практически непобедимы, стоит им только встать бок о бок. И даже если их разъединить, мысли друг о друге не позволяют подобраться достаточно близко к их слабостям. Они и есть слабости друг для друга!.. А нам, значит, их никак не… — принц по-животному хрипнул: он сам испытывал отвращение от того, что говорил. — Этот Эдвард Элрик… Невозможен. Невыносим, мать его! Он как огонь, а его братец-железка — разгоняющий ветер. И так они собираются в одно большое и единое пламя, бьют со всех сторон, пока не задохнешься... Ненавижу… Энви слушал и не мог понять, придуривается Грид или сходит с ума. Впрочем, в отличие от брата, ему никогда не приходилось сражаться с двумя Элриками за раз. Он мог судить только по стычкам в Пятой лаборатории и в ложных вратах Истины, причем в обоих случаях под руку попадался только старший брат – и тот далеко в не лучшей форме… Но Энви не желал принимать это в расчет. Согласиться с только что услышанной глупостью было сродни неизгладимому позору. В речах Жадности не было ничего, кроме трусости, переданной через зараженную кровь несносного смертного принца. — Пусть так, а их все равно двое, — ответил Зависть несерьезно, чтобы хоть как-то приглушить оттенки маразма в словах брата. — А в нас сотни и тысячи душ, и мы способны использовать энергию каждой. Так что… — Они живы, — Грид внезапно вонзил в него взгляд, исполненный паники. — Они живы! А тысячей мертвых не заменить и пары живых, болван! Какими бы они ни были, мы никогда не… Жадность отлетел к стене, прошибая ее до внушительной вмятины. Снова упало что-то тяжелое и металлическое, заставив на секунду содрогнуться все вокруг: чем больше Зависть будет слушать этот бред, чем больше это место будет походить на развалины. — Сказал же, заглохни, — прохрипел Энви, не в силах контролировать голос от сдавившей горло ярости. Этот спятивший признавал силу людей. — Отец бы уже давно избавился от тебя за такие слова, недоумок! — Так ли? — громовой возглас пронесся сквозь сознание, рассек пласт раздражения на тонкие хрупкие ленты. Величественная тень Создателя ступила на пятно бледного света, отрываясь от всепоглощающего мрака логова. Жадность отстал от стены и рухнул на грязный пол, придавив собой одну из труб-сосудов, пронизывающих мрачную залу. Углеродный щит сходил с его кожи, которая бы оказалась порезана на клочки, если б не хорошая реакция Линга. — Отец?.. — резкий кашель с трудом покидал легкие Грида. Пустота начинала оживать, и ее зловещее безмолвие ускользало куда-то в глубину теней. — Вместе они совершенны, — вдумчиво повторил старик, опуская свой тяжелый взгляд. Седые пряди упали на изрезанное морщинами лицо. — Именно. Если огонь стремится опалить тебе кожу, лиши его живительного кислорода. Энви покосился на него. Смутные предчувствия подползали к нему, как склизкие рептилии. — Отец? — повторил гомункул за братом, но было уже поздно. Высокий образ, облаченный в белое, растворился, шагнув обратно в мутный столп темноты. Зависть замер и испытующе всматривался в собственные догадки, пока не опомнился и не оглянулся. Он остался в полном одиночестве. Шипение снова прокусило воздух. — Трус… — преследующее по пятам, пронизанное презрением эхо настигало слух бегущего прочь Грида, который лишь жмурился от унижения и спешил поскорее исчезнуть в подземных лабиринтах незамеченным…