Гореть.

Это был самый, казалось бы, обычный жаркий июльский денек, в который обычно полагается отправляться с семьей или шумной компанией молодых людей за город, отдохнуть на свежем воздухе и понежиться на солнышке, а может, и искупаться в каком-нибудь водоеме. В душном, пыльном городе, казалось, не осталось ни души. Только бродячие животные прятались от неимоверной жары в тени деревьев. Однако, это было не совсем так. В доме одного известного богатого человека сегодня царила полнейшая тишина. Такого не случалось с того момента, как к нему вернулась его родная дочь. С того дня прошло уже 10 лет и молодая, распустившаяся, словно прекрасный цветок, девушка двадцати пяти лет радовала отца каждый день одним своим только присутствием в доме, уж не говоря о безупречной улыбке и вечно смеющихся глазах, в глубине которых мерцали какие-то особенные, свойственные только ее взгляду, искорки. Но сегодня не было слышно ее звонкого смеха, с кухни не доносился запах чего-то съестного, мир вокруг снова застыл. А она сидела на веранде в длинном белом платье, сотканном для нее специально по заказу от личной швеи. Лицо девушки, обычно такое живое, эмоциональное, не выражало абсолютно ничего, а ее взгляд был прикован к небу. Она получила страшный диагноз в тот самый обычный для других людей июльский день. И звали эту девушку Ева Вэй. *** Пожалуй, я бы могла просидеть на веранде до самого вечера, но тогда отец, вернувшись со своей вечной работы, заметил бы, что со мной что-то не так. Я редко сижу на одном месте, поэтому будет несложно догадаться, что я о чем-то думаю. А отец не должен знать. Во всяком случае, пока. Я поняла, что пора обращаться к врачу, когда эта непонятная боль во всем теле, которую я сначала списывала на болящие после спортзала мышцы, стала уже действительно резкой и мучительной. А после получения результатов анализов и рентгена он рассказал мне. Самое жуткое во всем этом даже не сам факт того, что мне осталось доживать свое последнее лето. Или что я никогда не выйду замуж. Или что я никогда больше не увижу улыбку Джордана. Или что папа на самом деле снова останется один и, скорее всего, сойдет с ума от горя. Таких "или" в моей голове крутилось просто миллиарды. Самое жуткое во всем этом - та самая фраза, которую в первую очередь говорит врач, прежде чем сообщить вам Тот Самый диагноз. "Мне очень жаль". И его глаза, жесты, этакое желание преподнести мрачную весть как можно более мягко. Но какая может быть мягкость, когда речь идет о смерти? Пора готовить ужин к папиному приходу. И ни слова, ни звука, ни одного лишнего движения, которое может выдать меня. Страдания, как водится, лучшие спутники ночи, когда человек может остаться наедине с ними и самим собой. Я медленно пошла в дом, вглядываясь в каждую деталь того, с чем мне скоро придется расстаться. Каждая вещь лежала на своем месте и напоминала о чем-то из прошедших десяти лет жизни с отцом. Но кое-что еще более близкое сердцу сейчас стоит в ангаре под замком. Ключ от которого находится у Дона Вэя, у человека, который никогда больше не позволит мне летать. От мыслей меня отвлек звук подъезжающей к дому машины. Я побежала на кухню, стремительно сполоснула овощи и поскорее начала резать лук. Никто не смог бы придраться к моим слезам, зная, что я готовила блюдо, в котором он есть. Вот и он, немного постаревший, но в целом все тот же Дон Вэй собственной персоной на своей кухне, стремящийся обнять в знак приветствия свою любимую дочь. Конечно же, он увидел мои слезы. - Ева, что с тобой?- его такое родное обеспокоенное лицо и взгляд, полный заботы, слишком близко. Он словно смотрел мне в душу. Слишком... слишком тяжело. - Пап, это всего лишь лук,- улыбнулась я своей обыкновенной широченной улыбкой, утирая отнюдь не луковые слезы. И рассмеялась, как ни в чем не бывало. - А, всего лишь лук,- мягко отозвался отец.- Давай я помогу тебе с ужином, вместе веселее. - Спасибо, пап.