пыль

Меня немного удивило то, что я сижу за рулём. И брелки на зеркале заднего вида какие-то... глупые, детские. Мне захотелось посмотреть на свои руки. Руки всегда остаются одинаковыми. Но я не успел — понял, что со мной разговаривают. Я не переношу, когда повышают голос, когда от меня что-то требуют... — И чего ты весь неприступный и серьёзный такой?! Почему ты не можешь просто сказать, что ты чувствуешь?! Тебе что, плевать на меня совсем?! Я его не знаю. Не знаю совсем, он незнаком мне, неприятен, он кричит и у него сиплый голос. Он сам меня явно знает: знает моё тело и не подозревает, кто я. Бросаю на него короткий взгляд и чувствую, как мои губы капризно кривятся. Странно, я никогда так не делал, но это тело явно привыкло к подобной мимике. — Не кричи. У меня оказался довольно детски голос, язык показался мне незнакомым, точнее — знакомым очень смутно. Жаль, что я понимаю слова этого, кричащего. А у него багряные волосы и точёный нос. Мне подумалось, что я не хочу смотреться в зеркало. Потому что руки, лежащие на руле — не мои. Это меня напугало. Точнее — покоробило. Не выношу сбоев в системе. — Ты... Ты... Я тебя не понимаю. Кричать он перестал, обиделся что ли? Вот и хорошо, вот и хорошо. Странный. Молодой совсем. И глаза чёлкой закрыты, не пойму, какой он. Да и себя не пойму: кто я, какой я, почему случился? Глупости какие-то. За окнами проносятся деревья, темно и, кажется, жарко-душно. Быть грозе. Ловлю себя на том, что выжимаю из красивой и бесполезной машинки максимальную скорость и мне абсолютно всё равно. — Куда ты меня везёшь? Я не хочу ему отвечать. Меня, как дикого зверя, дико раздражает человеческая паника. — Сынни, куда ты меня везёшь, мать твою?! Пришлось немного сбавить скорость. Знаю, что дорога прямая, моей смертью совсем не пахнет — закрываю глаза и задумываюсь. Я не знаю, куда я его везу, я даже не знаю — кто я! Идиотские вопросы. Он дёргает меня за плечо, вырывает из тёмно-лилового транса. — Ты озверел?! На дорогу смотри, смерти моей хочешь?! Открываю глаза и понимаю, что согласен с ним. Чуть ли не в первый раз он так божественно прав. Но молчу. Не хочу, его паника уже на весь салон пахнет: остро, пряно — раздражает. — Всё будет хорошо. Расслабься. Пожалуйста. Положил руку на его нервно сжатые пальцы, на какой-то миг. И он тут же как вспыхнул. Вспыхнул-сгорел-потух. Я не выношу таких. Хотя этот мальчик, кажется, будет расстроен... Тот, чьи руки сжимают руль. Потом случилась гроза, сухая, яркая, безумно грохочущая. Чуть тише грохочущая, чем сердце того, кого я вёз этой ночью. Рассвет. Противный, серый — я не выношу сумерек. Я выхожу из этой, почти игрушечной, машинки, дорожная пыль взметывается под золотыми кедами. Да кто же ты, малыш? Хотя.. Я не уверен, что хочу знать. Обхожу машину, открываю багажник и отвожу ему, свернувшемуся комочком, чёлку от глаз. Теперь его глаза закрыты и я понимаю, что он на самом деле красивый. Такой, объективной, общепринятой красотой. У него восхитительно-белые губы и я знаю, что последний выдох он сделал пару часов назад. Он жил бы дольше, долго до неприличия, если бы не кричал так много и не пугал меня своим страхом. Смотрю на своё отражение в дверце машины: миловидный, стройный, с глупым личиком поп-звезды. Которому совершенно не идут мои, мои родные, пустые и чёрные глаза. Криво ухмыляюсь, теперь криво — как я, а не как этот мальчик. Наклоняюсь к телу, запиханному в тесный багажник и прикасаюсь к его губам... не своими, конечно — губами этого нежного юного дурака, привыкшего капризничать и получать, всё что хочет. Потому что мне жаль их обоих. Потому что эта сказка окончилась пока совсем ненужным Покоем для одного и вечным Одиночеством — для второго. А я тут вовсе не при чём. — Прости. Я не хотел. Я — хотел, но твой малыш Сынни правда не хотел. Возможно, он тебя даже любил. Открываю все двери в машине, сажусь в пыль, прижавшись спиной к колесу и закрываю глаза. Пора просыпаться, Кё. Пора просыпаться. Не дай этому глупому сну ожить. Им ещё рано. Просыпайся, Кё. OWARI