Colors

На тебе нет ни одного живого места, но ты — шедевр ©

      —Надеюсь, ты доживешь до 28-ми, — делая очередную затяжку, кидает Юнги, затем наблюдает, как, еле держась на ногах, Чимин пытается подняться с грязного пола.       Пытается соскрести себя с этого убожества в туалете, в каком-то дешевом клубе. Получается так себе, если честно, да и не сказать, что особо старается. В любом случае, Юнги ему не помощник. У него в руках тлеет очередная сигарета, перед глазами сереет окружающая синева сортира. Все немного мерцает и ненадолго превращается в темный синезеленый. Оседает на Шуге какой-то тяжестью, заставляет вздрогнуть от чувства изоляции, похожей на паническую атаку, затем вдруг расплывается и вновь становится синим. Синим, таким опьяняющим, затягивающим в себя. Чимин так и сидит на полу, наплевав на попытки встать, потирая новый синяк, расцветающий на его теле от очередного падения. Чимин цокает и что-то мямлит о том, что жжет колено. О том, что очередной синяк. И так надоело. Всё бы к чертям. Мин усмехается, спрыгивает с раковины и садится рядом с Чимином. На грязный, где-то кем-то облеванный, обоссаный пол в дешевом клубе. Ему поебать сейчас на чистоту, так же как и Чимину. Юнги протягивает недокуренную сигарету Паку, чуть ли не заталкивая ее тому в рот, берет чужое запястье и скользит по нему подушечками пальцев. Чимин не возражает, пусть, а чтобы докурить сигарету, ему хватит и одной руки.       У Мина сейчас кризис; кажется, это называют творческим кризисом. Мысли не ложатся на бумагу стоящим текстом, как раньше. Собственные предложения кажутся отвратительными. И потому страницы превращаются в мусор. Юнги вырывает их из тетради, рвет на части и отбрасывает подальше от себя. Чернила на той бумаге словно насмехаются. Ничего не может вернуть ему прежний прилив вдохновения. Наверное, поэтому он однажды срывается с места и идет в ближайший клуб. Плевать какой, любой, что первый встретится на пути. Ему нужна встряска, немного жара внутри, немного разбавки вечной серости. И он приходит сюда, в этот дешевый клуб прямо в подвале недостроенного строения. Он мешает серый с синим. Потому что, кажется, у создателей этого клуба какой-то свой заскок относительно этого цвета. Клуб — так, одно название. Место скопления наркоманов и прочих не совсем адекватных личностей. Но Юнги похуй на окружение и на место, главное есть, что выпить и курить можно прямо за стойкой. Мин даже не знает, что он пьет, сколько он пьет, но от этой жидкости наконец-то становится немного веселее. Немного — ничего так. Уже не так плохо и пусто. Однако ненадолго — через некоторое время огонь, пылающий внутри, вдруг превращается в один огненный шар и желает выбраться на свободу, царапая глотку. Шуга срывается с места, спотыкаясь и почти падая, как-то находит местный туалет и выблевывает туда все, что успел выпить. Какая жалкая утрата. Еле расставшись с унитазом, пошатываясь, поднимается, умывается, стоя над раковиной. Покачивается время от времени и чувствует, что его все еще немного подташнивает. Затем замечает его у последней кабинки с почти сорванной дверью. Тот парень немного сливается с окружающей их синевой, и, может, Мин бы его и не заметил, если бы не шприц в его руках и недовольное цоканье от того, что не мог найти вену. «Очередной наркоман», — думает Юнги. Голова кружится, и тот парень немного плывет перед глазами. Шуга решает немного отсидеться, прямо здесь, усевшись на раковину, в компании непутевого наркомана, который, кажется, его и не замечает. Недовольно вздохнув, тот парень вдруг отбрасывает шприц, дрожащими руками шарит по потрепанной куртке, морщится. Находит то, что искал, что-то, похожее на частицу льда. Нервно улыбается и глотает осколок будущего кайфа. Поднимает взгляд и смотрит в сторону раковин, наконец замечая дымящего там во всю Мина.       —Знаешь, почему клубы в туалетах освещены синим цветом? — хрипло выдает Шуга на его взгляд. Парень, который еле умудряется встать на ноги, пожимает плечами и как-то совсем по-детски выпячивает нижнюю губу, — Чтобы наркоманы не могли разглядеть вены, — продолжает Юнги. Парень тянет что-то похожее на «аааа, вот оно что», ковыляет к раковине и глотает ржавой воды из-под крана. Юнги наблюдает, ему почему-то интересно следить за действиями этого парня. Или может всё потому, что смотреть-то тут больше не на что. Теперь можно разглядеть наркомана получше, пусть тот и продолжает временами плыть перед взором. Но все же. Совсем молодой еще парень-то. Чуть ниже Юнги, с каким-то детским лицом, идущим в странное сочетание со стройным мужским телом. Его черные волосы из-за окружающей синевы тоже кажутся синими, и Юнги чувствует, что этот перебор бьет по мозгам не хуже выпитого недавно алкоголя. И вот, к горлу снова подкатывает, Мин спрыгивает с раковины и через пару минут уже сидит в обнимку с грязным, засранным неизвестно кем туалетом, а над ним стоит тот самый наркоман. Просто стоит и смотрит.       —Пак Чимин, — говорит парень, хотя Юнги и не спрашивал его имени. И вообще не собирался с ним знакомиться, но Чимин подает ему руку и Мин думает, что ничего плохого в новом знакомстве нет. Шуга не из тех людей, что приписывает людям определенный статус, затем брезгует и не разговаривает с теми, что на дне. Каждый может оказаться на том самом дне, так что не стоит ставить себя выше и воротить нос. Шуга вон тоже, вроде, только неделю назад пил дорогой коньяк у себя дома, а теперь — вот, в каком-то сраном клубе валяется.       —Мин Юнги. Или просто Шуга, — отвечает Мин, немного покашливая. Поднимается на ноги, не без помощи Пака, и снова хочет курить. Кажется, он трезвеет, а вот парню напротив него, наоборот, становится лишь веселее. Веселее, абсолютно беспричинно. Юнги улавливает вдоль чужих рук гнилые бутоны, местами еще только расцветающие, а где-то уже подгнивающие синяки. «Парню определено по жизни приходится не сладко», — думает Мин и наконец отпускает его ладонь с короткими пальцами.       Этот кризис, или уже и не понять, что это, — продолжается, оно как наркота не отпускает, ломает Шугу. Мир продолжает сереть перед взором, как и неожиданно даже для самого себя перекрашенные в серый волосы. Черно-белые тона синхронизируют Юнги с собой. Разрывают его тяжестью в сердце, отдаются ударами пустого гула в голове, после очередной попойки в сранном клубе, в который он и сам не знает, зачем ходит почти каждый день. Зачем сидит там в туалете и наблюдает за словно поселившимся в том месте Чимином. Наблюдать, кажется, становится какой-то новой дрянной привычкой вроде сигарет.       Чимин же протягивает короткие пальцы, кое-как устроившись рядом с Юнги у раковин, и дергает за торчащие нити в разрезах его джинсов. И все снова тонет в синеве. Юнги пьет, прямо там, в туалете, сидя на раковине, а Чимин, кажется, смеется. И никого не волнуют два постоянно зависающих в сортире парня. Иногда кто-то заходит, справляет нужду и уходит. Всем посрать на одного пьяного с наркоманом в обнимку. И хорошо, что так, и никто не мешает. Никого ничего не волнует. А еще, Юнги кажется, что этот клуб никогда не закрывается. Хотя, кого он обманывает, раньше десяти вечера он никогда тут не бывал, и не знает о схеме работы этого места. Не знает, куда уходит Чимин. Когда именно он уходит. И как он сам благополучно добирается до дома. Шуга не знает. Не знает, откуда на теле Пака так много синяков. Откуда тот достает свою отраву и почему постоянно околачивается в том туалете. Не знает. Но ему и не наплевать на это. Ему никак. Наверное, поэтому он и сам постоянно возвращается туда.       Юнги, кажется, выпивает чуть больше чем обычно, потому что чуть ли не силой тащит Чимина к себе домой. Постоянно падая и поднимаясь, но не отпуская его руки. Он что-то лопочет и сам кажется себе ребенком, но это неважно, главное, что получается вытащить Пака из того туалета и притащить к себе домой. Зачем? Он спрашивает себя об этом лишь на утро. Когда смотрит, как утренние лучи играют на чужом лице, лежащего с ним на одной кровати. На очень красивом в таком свете спящем лице. Юнги спрашивает себя, почему не может отвернуться, встать и пойти умыться. Зачем он разглядывает Чимина? Так жадно впитывая каждую черточку милого лица. Он спрашивает себя. Почему? Но ответить не может. Вместо этого неожиданно соскакивает с кровати, хватает блокнот и пишет. Пишет как одержимый. И это не пустые строчки, не уродливые словосочетания. Это, после прочтения, он даже сам готов назвать шедевром. Таким же шедевром, как и до сих пор спящий на его кровати Пак, весь покрытый синяками.       За окном разливается лиловое небо, а Чимин еще только просыпается. Юнги за это время успевает исписать весь блокнот, чем-то на самом деле теперь стоящим. Успевает избавиться от жуткой головной боли и приготовить поесть нечто, похожее на рамен. И за все это время ему ни на секунду не приходит в голову разбудить Пака — ему не хочется его беспокоить. Не хочется выгонять из своей кровати, квартиры, жизни, в конце концов. Юнги пьет чай, смотрит на оглядывающегося Чимина и, кажется, понимает, что таким неожиданным способом нашел свое вдохновение. Вдохновение в лице наркомана. Протрезвел и разглядел наконец. Не так важно, кто он, главное, нашел его. Главное, понял это, пока не стало слишком поздно. Пока Пак еще не захлебнулся синевой, а он сам не слился с черно-белым.       Цвета возвращались, и ему даже казалось, что он сам сверкал теперь чем-то ярким, каким-то нежным, а может мятным, хотя на голове у него оставался все тот же серый. «Надо будет позже перекраситься», — думал Мин. Чимин же… По крайней мере сейчас, больше не был синим. Он хлопал глазами, смотрел на большое окно, за которым уже село солнце, неуклюже вставал и шел в туалет, будто хозяин квартиры и знает ее вдоль и поперек.       Когда взлохмаченный Чимин наконец вышел из ванны, на ходу вытирая волосы любимым полотенцем Шуги со словом «Свэг», тарелка с едой уже ждала его на столе. Мин не разозлился на без спроса взятое полотенце и на то, что тот вел себя в чужом доме как-то слишком по-хозяйски. Не разозлился, когда Пак отказался от еды. Но пришел в гнев, когда тот снял майку, чтобы переодеться в приготовленную для него Шугой футболку. Мин вскипел, когда увидел один сплошной темно-синий, почти черный покрывающий спину парня живот, бок, грудь — один сплошной синяк. Словно размазанные жирным шрифтом по чистому листу уродливые чернила. Юнги сам не ожидал от себя такого порыва, когда подошел и дернул Чимина за запястье, затем повалил того на кровать и сел сверху. Сам не понял, зачем схватил его руки и сжал покрепче. До боли. Затем смотрел в чужие удивленные глаза, смотрел на пухлые искусанные губы и ничего не мог сказать. Лишь тяжело дышал, всматривался в него и не хотел отпускать. Хотел прямо сейчас запереть и запретить куда-либо выходить, а тем более идти за той дрянью и к тем, кто размазывает по нему уродливые следы. Заставляет гнить поле на его красивом теле. Но кто он такой, чтобы вытворять подобное? Вот, этот вопрос в собственной голове и заставил его отпустить чужие руки и встать с него. Он ничего о нем не знал. Как он живет? С кем? Где? Сколько уже сидит на той дряни? И куда собирается сейчас? Да кем он себя возомнил, чтобы так неожиданно останавливать его, пугать? Кто вообще такой этот Мин Юнги для Чимина? Вот именно — никто. Так, сортирная компания.       —Извини, сам не знаю, что на меня нашло, — тихо говорит Юнги, смотря на все еще лежащего на кровати парня. Тот садится на месте, поправляет на себе майку и, кажется, немного дрожит. Он снова напоминает Шуге ребенка, которого прямо сейчас тому хочется защитить. Вот только вряд ли Чимин нуждается в защитниках.       —Тоже, что ли, стеклом закидываться начал? — как-то уж слишком спокойно спрашивает Пак. Его руки дрожат, но он пытается это скрыть, приглаживает ими майку, словно на ней складки и их можно разгладить рукой.       —Мне пора, — роняет он и направляется к выходу.       —Поешь хотя бы, прежде чем уйти, — как-то даже слишком заботливо, дико непривычно выдает Мин. И Чимин вдруг вспыхивает красным, Юнги почти кожей ощущает этот цвет, идущий от парня.       —В мамочки мне что ли заделался? — с раздражением выплевывает Пак, хватает свою потрепанную куртку, висящую у выхода, и хлопает дверью.       А Юнги смотрит на дверь минут пять, затем курит. Долго и протяжно, отравляя воздух и заодно сжигая себя заживо. Шуга впервые не знает, что ему делать в такой ситуации, когда нельзя обойтись привычным «наплевать». Не знает.

***

      Чимин сидит на полу, а над ним разливается через край переполненная раковина. У него новый синяк, прямо на скуле. Желтовато-синий, от него веет болью, как и от самого Пака в целом. Шуга выключает кран, убирает тряпку, которым было заткнуто отверстие в раковине и садится рядом с Чимином. И снова курит. Снова мешает серый с синим. Снова тонет.       —Знаешь, мама улыбалась только за просмотром любимого шоу. А отец так не раз и не сказал, что любит меня, — говорит отчего-то Чимин, вглядываясь куда-то в сторону унитазов, — Они так и не сказали, за что так ненавидели меня, — добавляет он и кладет голову на плечо Шуги, прикрывает глаза.       —Откуда на тебе эти синяки, Чимин? — делая очередную затяжку, решает спросить Юнги. Ему кажется, что вот-вот и сигарета выпадет с его рук, ещё чуть-чуть — и он разрыдается, прижмет к себе Чимина и ещё долго не сможет успокоиться. Но ничего такого не происходит. Потому что Пак не отвечает, а Шуга все же докуривает чертову сигарету и сидит, вдыхая окружающую вонь, не в силах побеспокоить заснувшего Чимина и встать.       Его мечты серые, если их вообще можно так назвать. Он ненавидит фиолетовый и утопает в синем, иногда вспыхивая красным. Шуга тащит его домой. Он раз за разом повторяет ему, что теперь это и его дом. Но Чимин не желает этого принимать. Он уходит, и Шуге снова приходится искать его в знакомом клубе, в знакомом туалете, с новым гниющим цветком на коже. Иногда он плачет и сам обнимает Юнги. Прижимается к нему как дитя и просит посидеть так немного. И в такие моменты у Шуги мокнет футболка — у него тоже цветут небольшие синяки от хватки Пака, но всё же, Юнги чувствует в такие минуты умиротворение. И мимолетную, неудержимую радость. Он целует его в синеющие пухлые губы, осторожно гладит живот, чувствует, как собственное сердце внутри срывается и переходит в бешеный стук. Дыхание тяжелеет, воздух становится слишком густым, слишком тягучим, словно мед. Слишком сладким в созвучии стонов. Чимин — одна сплошная точка боли, но он не останавливает Юнги, не разрывает поцелуй, не отталкивает. Кусает белоснежную кожу Шуги, сдирает с него одежду и просит немного тепла. Без слов просит немного защиты от всего, что извне, немного настоящего, немного любви. За окном разливается лиловый, Мин скользит по синим бутонам в медовым саду Чиминовой кожи, он слизывает выступающие капельки пота, целует мимолетно в подбородок, затем жадно в губы. Пак доверяет ему каждый вздох, каждый взгляд. Чимину нравится этот мятный, снова новый, цвет волос Шуги. Паку нравится быть рядом с ним, нравится таять под его руками чем-то любимым. Чувствовать себя рядом с ним кем-то живым. И ему по-прежнему не нравится фиолетовый, но еще больше ему не нравится черный. Но о черном он Шуге не рассказывает. Ему нравится чувствовать руку Юнги в своей, обнимать его и ощущать его дыхание в районе шеи. Так нравится, но он уже давно растекается, словно глубокие краски восходящего солнца. Он не хочет, чтобы с ним вместе, в том восходе, исчез так же и Шуга. Не хочет, чтобы постоянно приходил в тот задрипанный клуб и выключал воду, в которой Пак хотел каким-то образом утопиться. Он не хочет, чтобы Шуга сменил мятный на черный, или, еще хуже, на синий и канул в тину, из которой уже не получится выбраться. Не хочет, и потому, когда Шуга просыпается на рассвете, Чимина уже не оказывается рядом. Не оказывается его ни в клубе, ни в туалете при нем. Ни на улице. Ни в переулках. Нигде его нет, и словно и не было. Шуга продолжает искать, опрашивает всех, кто только мог его видеть, но те, как и Юнги, не видели его уже месяц. А потом два. А потом полгода. Год.       Шуга сам не понимает, как вязнет в синеве. Как сидит днями напролет в туалете того клуба. Как ждет его. Ждет его, несмотря ни на что, как верная собака. Немного убого и жалко. Такой до одури верный, что уже и самому себя не узнать. А все вокруг синеет. Его таблетки, его руки, его джинсы. Он расходится по швам, он разодран, как дыры на джинсах. И теперь он уже и сам покрыт теми самыми гниющими пятнами, потому что, вот оно как, не всегда, оказывается, хватает на кайф. И когда не хватает совсем, а кости ломит и в голове словно шкуркой по стенам, плевать уже становится на синяки и на боль от них. Так даже лучше. И все синеет. Все абсолютно синее. Даже дым его последней тлеющей сигареты. Такой омерзительно синий. Он тоже увяз в синеве.