Весенняя лихорадка

Погода сегодня несказанно радует. Чонгук довольно жмурится на яркое солнце, которое приятно греет макушку. Весна. Чонгук любит весну немного больше, чем остальные времена года: можно скинуть надоевшее пальто, расправить плечи и вдохнуть полной грудью. Воздух весной всегда какой-то неуловимо другой: свежее, нежнее, мягче, намного приятнее. Чонгук наслаждается, будто встречает все это впервые. Тэхен в такое время всегда впаривает ему что-то про пору любви, бушующие гормоны и половое созревание. Вот уже много лет. Последние два года, правда, ему приходится делать это по скайпу, но Тэхен определенно не теряет хватку. И улыбается всегда так широко и глупо, дергает бровями и специально говорит тихо и вкрадчиво, будто сообщает что-то тайное, запретное. Чонгук всегда только улыбается — Тэхен, если честно, такой дурной, но улыбка у него потрясающая. Чонгук вспоминает их последний разговор и улыбается снова. Вокруг него множество людей, он пробирается сквозь них, словно переплывает море, уворачивается от чужих острых локтей и плеч и думает, что обязательно поговорит с хёном, когда придет домой. Они не виделись нормально вот уже целых два года — с тех пор, как тот уехал в Японию. Оба абсолютные задроты, особенно если дело касается японских мультиков, но кто бы мог подумать, что именно у Тэхена все окажется намного серьезнее. В отличие от окружающих, спешащих и хмурых, Чонгук никуда не спешит. Ему хорошо и легко, и жизнь в этот момент кажется прекрасной. Разве что хочется спать — проговорил вчера с хёном допоздна, но это ничего, с этим можно бороться. Тэхен обещал приехать в этом году. Звонок телефона немного нарушает идиллию, Чонгук отвечает, не глядя, и останавливается, резко меняясь в лице. — Чонгукки! — орут в трубку, — угадай, кто ждет тебя возле дома? Да ладно, думает Чонгук и почему-то не знает, что сказать. Мимо него быстрым течением проплывают люди, только он стоит на месте. Он удивлен, растерян и, кажется, счастлив одновременно, но с непривычки путается в сложных смешанных ощущениях. — Хён? — неуверенно произносит он и слышит смех в ответ. — Иди домой, Чонгукки, — просит Тэхен и совершенно точно улыбается, — сможем увидеться, наконец. Чонгук стоит, прижав телефон к уху, даже когда Тэхен кладет трубку. Уже? Так внезапно. Он совершенно не успел подготовиться, не успел нафантазировать, как пройдет их встреча. Чонгук, почему-то, очень хотел приехать в аэропорт, выглядывать в толпе, найти и неожиданно тыкнуть под ребра, чтобы хён вздрогнул и испуганно обернулся. А потом, конечно же, широко улыбнулся. Но Тэхен как всегда сделал все по-своему. Он, наверное, сейчас сидит возле его подъезда и хмурится — Чонгук прекрасно знает, как тот ненавидит ждать. До Чонгука доходит медленно, смысл накатывает волнами и понемногу укладывается в голове. Тэхен приехал, думает он и наконец полностью и от души радуется. Нужно спешить — Чонгук очень старается ни в кого не врезаться на бегу, восстанавливает дыхание на светофорах и совершенно не к месту начинает волноваться. Он достигает нужного места в рекордные сроки, снижает скорость до минимальной и вертит головой, ища глазами знакомую фигуру. Фигура находится, поднимается на ноги и приветливо машет рукой. Чонгук делает шаг, другой и в нерешительности застывает. — Хэй, Гукки, — зовет Тэхен и разводит руки в стороны, — чего ты встал, как истукан? Иди сюда, обними хёна. Чонгук рассматривает светлые волосы, круглые очки на переносице, цепочку на шее и понимает — со скайпом пора завязывать. Потому что он нещадно врет. Тэхен совсем другой, не такой, каким был в их последнюю — нормальную — встречу, не такой, как в экране монитора вчера, позавчера и даже несколько месяцев назад (светлых волос вчера точно не было!). Тэхен кажется каким-то чужим: то, как он выглядит, как закусывает губу, подходя ближе, и наклоняет голову на бок, притягивая к себе за плечи. Чонгук вот совсем не изменился, разве что челка отросла и лезет в глаза, а у Тэхена из родного и привычного осталась только зубастая улыбка и то, как он вминает его в себя, крепко обхватив своими огромными ручищами. Чонгук сдавленно охает, утыкается носом ему в шею и, да, пахнет тот тоже совсем иначе. Чем-то свежим и очень приятным, но совершенно незнакомым. Тэхен радостно гогочет что-то в самое ухо, а Чонгук чувствует, как жар приливает к щекам. И ему неожиданно очень неловко. Тэхен хитро ухмыляется «ничего, если я у тебя поживу?», подхватывает сумку и заходит в подъезд первым. У него на плече огромный чехол, и Чонгук недоверчиво хмыкает: — Серьезно? Гитара? Тот пожимает плечами. Говорит, что нечего было делать, и, подмигивая, обещает показать позже. Для него это так просто, а Чонгук совершенно по-детски обижается — раньше Тэхен от него ничего не скрывал. Чонгук топчется на пороге, пока тот кидает сумку в угол, кладет рядом гитару, осматривается и задумчиво произносит: — А тут совсем ничего не изменилось. Конечно не изменилось. Тэхен смеется «чего ты как неродной», тянет его вглубь квартиры, вертится на месте, как волчок, и неожиданно хватает Чонгука за плечи. — Можно, я в душ схожу? Подождешь? Чонгук оторопело кивает, когда тот уже закрывает дверь в ванную. Звук кажется далеким, словно доносится с другого конца света. Тэхенова фраза звучит странно, куда он денется из собственного дома? Чонгук опускается на кровать и устало трет переносицу. Это он настолько отвык от Тэхена рядом, или тот действительно так изменился? Постепенно испуг проходит, и его отпускает. Тэхен выходит из душа в привычной широкой футболке и шортах, трясет мокрой челкой и выглядит таким домашним, что Чонгук не понимает — как вообще можно было подумать, что он для него теперь совсем чужой? Немного непривычный, но все же. Тэхен дурачится, валится на его кровать и смотрит с прищуром. — Я привез тебе фигурку Хинаты. Десять сантиметров. И с малюсеньким мячиком. — Тэхен показывает примерный размер пальцами и глупо хихикает, — он же тебе еще нравится? Чонгук кивает. Нравится. — Он такой шумный, — говорит он зачем-то. — Ага, — соглашается Тэхен и улыбается шире, — зато рыжий. Чонгук не знает, какая здесь прослеживается взаимосвязь, но думать об этом некогда — нужно срочно прекратить так открыто пялиться. Но он усиленно пытается понять, что конкретно стало другим, и пристально рассматривает каждую деталь. Он рассматривает волосы, которые смешно торчат в разные стороны, потому что Тэхен постоянно елозит головой по подушке, мельком окидывает взглядом глаза, нос, губы и застревает на ключицах, виднеющихся из-за широкого ворота футболки. В этом смысле все то же. То есть, никаких радикальных перемен не произошло. — Я тоже хотел в рыжий, — слышит Чонгук и возвращает взгляд обратно на тэхеновы глаза, — не успел немного. — Зачем? Тэхен пожимает плечами, опускает взгляд и обнимает Чонгука за пояс. — Я скучал, — признается он в чонгукову спину. Вибрация его голоса бежит вверх по позвоночнику, рассеивается ближе к затылку. Руки у Тэхена горячие даже через ткань, он прижимается щекой и стискивает его в объятиях крепче. У Чонгука это честное «скучал» эхом звучит в голове, вызывая массу эмоций, и, кажется, это с ним определенно что-то не так. Тэхен тянет его на себя, заставляя улечься рядом, и снова становится прежним: толкается коленками, щипает ребра и выдыхает, смеясь: — Ну, как ты тут жил без меня? — Ты спрашиваешь так, будто мы сто лет не общались, — смеется Чонгук в ответ. Тэхен как всегда очень тактильный и лезет своими руками всюду: куда надо и куда не очень. Чаще, конечно, куда не надо, поэтому Чонгук безуспешно пытается увернуться от вездесущих тэхеновых пальцев, но на узкой кровати сбегать совершенно некуда, поэтому из защиты он переходит в решительное наступление. Тэхен вертится, смеется, как сумасшедший, и громко обещает припомнить такое зверское отношение к любимому хёну. Он какое-то время пытается перехватить инициативу и защекотать Чонгука в ответ, но попытка проваливается, и все заканчивается мольбой о пощаде. Чонгук тяжело дышит, сердце стучит как бешеное и он не совсем уверен, виновата ли в этом их нелепая кроватная возня. Тэхен всегда до смерти боялся щекотки, а Чонгуку всегда грел душу тот факт, что об этой маленькой тайне знал только он. И, конечно, использовал в своих целях. Тэхен, еще толком не восстановив дыхание, уже болтает о Японии, Акихабаре и вздыхает «видел бы ты, какие там горничные», мечтательно прикрывая глаза. Чонгук видел. Немного. В интернете. Поэтому пихает в бок гогочущего Тэхена. Он все два года присылал ему кучу фотографий, разных нечетких сэлфи на фоне чего-то непонятного и очень-очень радовался, рассказывая о своих впечатлениях чуть ли не по каждому поводу. Чонгук тоже радовался. Хён, конечно, и так очень часто улыбался, но с тех пор, как уехал, будто стал светиться изнутри. Чонгук смотрел на его улыбку в маленьком окошке программы и дико скучал. Первое время особенно, даже не знал, чем теперь можно себя занять. — Чонгукки, — подрывается Тэхен, — а давай я специально для тебя приготовлю что-нибудь японское? Мы же все равно есть собирались. — Ты научился готовить? — удивляется он и получает в ответ оскорбленную моську. Приходится соглашаться. Из кухни доносятся звуки открывающегося холодильника и осуждающее «мда, не густо», Чонгук смеется, но выходит как-то нервно. Тэхен явно переборщил, когда перелезал через него, вставая с кровати. Когда уселся на секунду на его бедра и похлопал ладонями по животу. Чонгук отвык от такой тэхеньей близости, да и не привыкал никогда, и теперь, пока Тэхен что-то раздраженно бормочет на кухне и хлопает дверцами шкафчиков, он пытается понять, что происходит. Тэхен, конечно, всегда был любимым хёном — просто не мог не быть. Но не настолько любимым, чтобы покрываться мурашками от каждого прикосновения. Или переставать соображать, когда тот внимательно смотрит своими глазищами в его. Тэхен как-то говорил про весеннюю лихорадку, наставительно вскидывая указательный палец. Говорил что-то про дрожащие колени, головокружение, говорил, что если подкосит, то можно и голову потерять окончательно. А подкосит обязательно, потому что случается абсолютно с каждым. Тэхен предупреждал, что вылечиться от этого очень трудно, практически невозможно, а потом громко хохотал, заценив серьезное чонгуково лицо. «Это же из мультика, дурак, — хлопал он его по плечу, — расслабься, Чонгукки». Чонгук не может расслабиться. Он понимает, что все это глупо и несерьезно, но ощущает странную слабость в коленях даже в лежачем положении. Из кухни несет гарью. — Что же ты за хён такой, — недовольно ворчит Чонгук, пытаясь снова сделать сковородку относительно прекрасной. Тэхен только хмыкает, но к кухонной утвари больше не приближается, сам, наверняка, напугался. — Прости, — говорит он просто. Если бы все было так просто. Чонгук усиленно скоблит сковороду губкой. Абсолютно глупый, несносный хён. Тэхену опять захотелось выпендриться, а отдувается, как всегда, он. Тэхен чуть кухню не сжег несколько минут назад, а сейчас спокойно качается на стуле, напевая одну из чонгуковых любимых песен. Подлец. Сковородку, наверное, придется выкинуть. Чонгук злится и на Тэхена старается не смотреть, сосредотачиваясь на шуме воды. Необъяснимой слабости в ногах у него уже нет, зато немного чешутся кулаки. И если он обернется, то обязательно хёну врежет или… — Знаешь, — прижимается Тэхен к нему со спины, а Чонгук замирает и весь напрягается, — нам теперь совсем нечего есть. У Чонгука язык не поворачивается огрызнуться. Потому что тот дышит в самое ухо, а от его хриплого тихого голоса начинает кружиться голова. И, кажется, это второй симптом. Это ты виноват, пытается сказать Чонгук, что теперь повсюду пахнет горелым и в холодильнике еще больше свободного места, чем обычно. Но Тэхен трогает его за плечи и восхищается: — А когда это ты успел так подкачаться? Чонгук не знает, что чувствует. Но кулаки определенно больше не чешутся. Он так и стоит, пытаясь разобраться в себе, пока Тэхен щупает его плечи, спину, бока. Какое уж тут головокружение, у Чонгука все дрожит и трепещет внутри. От прикосновений приятно, но это не помогает понять ровным счетом ничего. — Пиццу, — заторможено отзывается он, отодвигаясь, — я закажу. — И колу, — добавляет Тэхен и, кажется, жмурится, улыбаясь. Чонгук не смотрит, ему нужно сделать много вещей: заказать еду, переосмыслить кое-что. Кажется, он упустил тот момент, когда в хёна немножко влюбился. Этот хён какой-то и не хён вовсе. Лучший друг, союзник, единомышленник — кто угодно. Тэхен совсем не умеет хёнить как положено, зато дурной до невозможности: шутит, несет чушь, предлагает подарить подушку с изображением Танаки-сана. Говорит «будешь гладить его прессак во сне». А потом мерзко хихикает, продолжая «будешь обнимать его ночью, когда будет одиноко». Чонгук с сомнением наблюдает, как Тэхен с удовольствием поедает пиццу, причавкивая, и думает, как так можно было умудриться. С другой стороны, как можно было не? — Дома все-таки вкуснее, — сообщает Тэхен и облизывает блестящие губы. Чонгук вгрызается в свой кусок, убивая мысль еще на стадии возникновения. Тэхен определенно приехал не за тем, чтобы Чонгук на него пялился и думал о странных вещах. Тэхен-то такой же, как и всегда, это его здесь почему-то жестко клинит. На Тэхене. Потому что, черт, тот отпивает колу прямо из огромной бутылки и облизывает губы снова. Разве раньше он делал это так часто? — Ты готов, Чонгукки? — хитро прищуривается Тэхен. Чонгук ни к чему не готов, ни к каким тэхеновым действиям, долбанутым идеям и предложениям. — М? — тянет он, забирая у того колу. — Ну, — Тэхен подвигается ближе, — сыграю тебе на гитаре. Хочешь? Вот только гитары ему и не хватало. Он все еще дуется на него за то, что не сказал. Чонгук делает морду кирпичом, кивает, всем своим видом выражая незаинтересованность, и сдувается, когда Тэхен, рассмеявшись, мягко ерошит ему волосы. Хочет, конечно. — Когда ты успел-то? — кричит он, когда тот уходит за гитарой. Они разговаривали почти каждый день, и Чонгук правда не понимает, как тому удалось удержать все в секрете. Тэхен никогда не умел скрывать свои увлечения, всегда оживленно рассказывал о планах, даже если они были катастрофически невыполнимыми. — Все крутые парни умеют играть на гитаре, — от Тэхена так прет самодовольством, что Чонгук непроизвольно фыркает. Тот стоит возле него, держа гитару за гриф, такой гордый и по-детски счастливый, что Чонгук не может сдержать ответной улыбки. — Думаешь, гитара в руках сразу сделает тебя крутым? У Тэхена смешинки в глазах и смертельно оскорбленное выражение на лице. Он кривляется, строит из себя невесть что, и, черт, это восхитительно. — Ты заберешь свои слова обратно, когда увидишь, — предупреждает он, вздергивая подбородок. Он неловко переступает с ноги на ногу, оглядывается и, по-видимому, решает, что усесться на подоконник — отличная идея. За окном уже совсем темно, время близится к ночи, но Чонгук не уснул бы, даже если бы попытался. Тэхен действует как отличный энергетик, правда, у Чонгука, кажется, норма скоро превысит допустимую. Тэхен устраивается поудобнее, крутит колки и проверяет струны, что-то бормоча себе под нос. У него непривычно серьезный вид, сосредоточенный взгляд, и Чонгук старается дышать как можно тише — Тэхен в этот момент, нахмурившийся и внимательный, выглядит действительно круто. — Можешь начинать придумывать извинения, — советует Тэхен, ухмыляясь. Чонгук даже не успевает скорчить ему рожу в ответ, тот опускает взгляд на струны и, прокашлявшись, начинает играть. У Тэхена в каждом движении и жесте — смотри на меня, Чонгукки, только попробуй отвести взгляд. Чонгук смотрит, всегда смотрел. Как не смотреть — каждая реакция, улыбка, каждое нелепое слово, оброненное вскользь — для него имеют значение. Все, что делает Тэхен, кажется ужасно смешным и интересным, нестандартным. У него, похоже, мыслительный процесс проходит по какому-то другому пути, совершенно отличающемуся от чонгукового. Смешной гиперактивный хён. Чонгук, если честно, восхищается им. Но, конечно же, никогда в этом не признается. Чонгук узнает мелодию, когда Тэхен начинает петь — хрипло, низко, и от этого мурашки по коже. Чонгук никогда не думал об этом, но Тэхен, играющий на гитаре, Тэхен поющий, Тэхен, заламывающий брови, в попытке вытянуть высокую ноту — это из разряда тех вещей, на которые можно смотреть вечно. Но Чонгуку очень хочется отвернуться. Потому что Тэхен выдыхает: — Даже когда все изменится, я останусь таким же. Пусть будет так, как должно быть, — и смотрит ему в глаза. От этого немного не по себе. Весь сегодняшний день, будто проверка, и Чонгук, кажется, как никогда близок к провалу. Он тяжело сглатывает, потому что песня, которую Тэхен выбрал, будто отвечает на все чонгуковы сомнения. Будто тот выбрал с каким-то умыслом, не просто так. Он опускает взгляд ниже на прыгающие по струнам тэхеновы пальцы. Длинные, красивые, будто специально созданные для гитары, для того, чтобы на них смотрели. Чонгуку хочется подойти поближе, разглядеть все детали, может, спросить, как долго он тренировался, чтобы играть так свободно, и почему именно эта песня. Чонгуку вообще сейчас много чего хочется. Возможно, Тэхен давно ему нравился. Такой вот несуразный, немного неуклюжий и вечно улыбающийся. И, черт, видимо ему просто были нужны эти два года, чтобы окончательно врубиться. Это так непривычно и ново. Будто возвращаешься домой после долгой поездки и открываешь для себя все старые вещи заново. Чонгуку необычно думать о Тэхене так, но он слушает его голос, смотрит на губы — Тэхен снова облизывает их. Чонгуку очень хочется узнать его губы поближе прямо сейчас. — Мне остается только ждать, — тянет Тэхен и почему-то замолкает. — Ты чего? — напряженно произносит Чонгук, хотя в действительности чувствует облегчение. Ему ужасно неловко, еще чуть-чуть и он бы поцеловал Тэхена, не задумываясь. — Слова забыл, — тот хрипло смеется, опуская глаза, и Чонгук, кажется, уже и не Чонгук вовсе. — Ты бы хоть реагировал как-то, — вдруг обижается Тэхен, — а то сидел с каменным лицом, будто рекламу по телеку смотрел. — Нет, было очень клево, — поспешно уверяет Чонгук и выдавливает после недолгой паузы, — долго репетировал? Тэхен тут же становится довольным, смущается и уходит от ответа. Он много болтает, перескакивает на другую тему, а Чонгук совершенно невпопад вспоминает, что Тэхену, вроде как, нравятся горничные. Он думает, что из него приличной горничной, конечно, не выйдет, а вот из Тэхена — вполне может быть. — Эй, — зовет Тэхен, который вдруг оказывается очень близко и легонько дергает его за кончики волос, — ох, у тебя так сильно челка отросла. Не мешает? Чонгук к такому оказывается совершенно не готов. Он дергается от неожиданности, отступает на шаг и смахивает со стола открытую бутылку. Он видит будто в замедленной съемке, как та падает на пол и как из горлышка начинает хлестать газировка, красиво так, рывками, растекаясь повсюду. Тэхен рядом выглядит растерянным, но отвисает раньше. — Не стой, — дергает он его за плечо, — мы сейчас всю кухню затопим! Чонгук представляет, как газировка заполняет кухню, поднимается до уровня окон, льется на улицу (с его-то десятого этажа), и ему становится до того смешно, что он почти сгибается пополам от хохота. Тэхен почему-то веселится тоже, пытается что-то произнести, но выходит нихрена непонятно, только смешно еще больше. Они умудряются уронить бутылку еще раз, пытаясь поднять ее одновременно. У Чонгука мокрые джинсы, у Тэхена — футболка, под ногами огромная лужа, а они все никак не могут прекратить смеяться. — Ты полный идиот, Чон Чонгук, — гогочет Тэхен и машет полупустой бутылкой перед чонгуковым лицом, — неимоверный тормоз. Кто бы говорил, думает Чонгук и дергает его за руку, пытаясь отобрать остатки колы, но поскальзывается. Он смачно приземляется в лужу, намочив еще и футболку, и запоздало понимает, что Тэхена так и не отпустил. — Черт, прости, хён, — просит он, но не выдерживает и глупо хихикает — у того мокрые даже волосы. — Совсем идиот, — бурчит Тэхен, тряся головой. Пряди топорщатся в разные стороны, Тэхен морщится, оттягивая прилипающую к телу футболку. Чонгуку этот день кажется каким-то нереальным. — Ты похож на того, в кого с балкона кинули шарик с водой, — снова хихикает он и тянется, чтобы потрепать Тэхена по волосам — они мягкие и, естественно, пахнут колой, как и вся кухня. Этот запах везде: на полу, на одежде, на кончиках пальцев. А еще глаза у Тэхена такого же цвета. Как кола. Чонгук все-таки теряет голову окончательно, когда притягивает Тэхена к себе за шею. Это все уже слишком, думает он, обхватывая чужую нижнюю губу своими. Испорченная сковорода, похеренная газировка, Тэхен и их убитая дружба, которая какая-то и не дружба вовсе — чересчур. Чонгук подвигается ближе, гладит тэхенову шею пальцами и не думает вообще. Если бы думал, то наверняка бы ничего из этого не вышло. Может быть, и сейчас не выходит, но Тэхен почему-то не отстраняется, не отталкивает и не называет его грязным извращенцем. Он отстраняется на мгновение, но тут же целует снова, собирает губами капли, стекающие с челки. Он еще не решил, возненавидит он колу или будет любить до конца жизни после всего, что произошло сегодня, но пока что касаться тэхеновой кожи кажется самым приятным занятием в мире. Тэхен неровно выдыхает, цепляется за его плечо, сильно сжимая. Чонгук очень боится, что тот попросит прекратить, поэтому возвращается к губам, торопливо целуя. Он должен успеть, пока Тэхен не врезал ему. А он точно врежет, учитывая что Чонгук в конец наглеет, вылизывает его рот и кусает. Не специально, конечно, просто эмоции зашкаливают. — Чонгукки, — произносит Тэхен слабо и как-то совсем хрипло, и Чонгук, нехотя, но все же отстраняется. Тэхен тяжело дышит, хмурится и смотрит так серьезно, что у Чонгука все внутри скручивается от страха. Тэхена терять он совершенно не готов. Готов извиниться, попытаться превратить все в шутку, хотя какие тут шутки, если его язык был у Тэхена во рту. Чонгук хотел этого, Чонгуку понравилось. Врать об этом не хочется. Он надеется, что Тэхен просто врежет ему, утопит в этой дурацкой луже, в которой они до сих пор сидят, сделает еще какую-нибудь фигню, но только не уйдет. Чонгук бы тоже хотел убивать, если бы какой-то парень его уронил, облил и поцеловал. Правда, не Тэхена. Его убивать он не умеет. — Ну что, — сурово начинает Тэхен. У него глаза настолько черные, темные, что Чонгук видит в них себя. Испуганного, напряженно ждущего. Тэхен точно уйдет. Наверное, даже не обернется, просто исчезнет в темноте. Драмы не будет. Тэхена в его жизни тоже. — Уже ночь, — ляпает Чонгук. Ну в самом деле, не попрется же тот куда-то среди ночи. Это опасно, он может заблудиться. Мысли в голове мрачные, но до ужаса нелепые. Чонгук непроизвольно прыскает. Выходит нервно. Тэхен приподнимает бровь, а потом кладет ему руку на плечо. Она тяжелая, как слоны, на которых держится мир. Взгляд у Тэхена тоже тяжелый, еще тяжелее слонов. — Да-а-а, — тянет он задумчиво, — я и не думал, что у тебя это будет протекать так сложно. Весеннее обострение. Чонгук моргает. Для верности много раз, чтобы окончательно убедиться. Тэхен, весь растрепанный, с зацелованными губами, улыбается так счастливо и по-дурацки, что даже не верится, что только что он был похож на человека, способного убивать. Чонгука, с одной стороны, отпускает. А с другой стороны, нет. Нет, Ким Тэхен. Чонгук не даст ему больше ничего здесь испортить. Он угробил почти все чонгуковы нервные клетки, и поцелуй — слишком малая плата за все страдания. Тем более, что Тэхен сам лезет к нему и смеется в губы. — Как же долго до тебя доходит, — говорит он, обнимая его за шею, — я и не надеялся уже, что дождусь. Хорошо хоть весна спасла. — Придурок, — бурчит Чонгук беззлобно и снова целует. На этот раз вдумчиво, без спешки. Хотя как тут думать, голова вообще отключается, когда Тэхен едва слышно стонет. Мокрая одежда бесит, прилипает и не дает почувствовать Тэхена ближе, прикоснуться к коже. А Чонгуку надо, так надо, что он нехотя отстраняется, поднимается на ноги и тянет за собой ничего не понимающего Тэхена. — Пошли, — велит он, толкая его к ванной, — нам надо в душ. Срочно. — А лужа? Тэхен бормочет что-то про потоп, про соседей, а сам вертится, целует Чонгука всюду, куда только может дотянуться. Чонгук стягивает с него футболку, стягивает вообще все, целует, сжимает в своих руках и совершенно не понимает, как мог раньше не замечать, какие у того мягкие, нежные губы, какой он подвижный, гибкий и отзывчивый и как доверчиво льнет к нему, отдаваясь полностью. Он потрясающий, стонет потрясающе громко и откидывает голову, подставляя шею. Тэхен такой настоящий, его просто невозможно не любить. Не смотреть на него тоже невозможно, особенно сейчас, когда он мелко дрожит, закрывает глаза и кусает губы, сильнее сжимая ноги вокруг чонгуковой талии. Тэхен такой красивый, очень. И круто выстанывает его имя, кончая. — Это хорошо, — говорит Тэхен, когда Чонгук вытирает его полотенцем, — что все так получилось. Я уж думал, что буду болеть в одиночестве. — Чем? — замирает Чонгук, хмурясь. Тэхену верить на слово себе дороже, особенно, когда он так хитро улыбается. — Как чем, — улыбается он шире, — тобой. Тэхен долбанутый, думает Чонгук. Но он сам, кажется, тоже очень болен. Смертельно. И без надежды хоть когда-нибудь излечиться. — Научишь меня играть на гитаре? — спрашивает он, с удовольствием проводя рукой вдоль тэхенового позвоночника. — Я могу научить тебя готовить мисо суп, — отвечает тот, в предвкушении закусывая губу. Чонгук обнимает Тэхена, целует за ухом и ласково просит: — Не готовь больше, пожалуйста. Никогда.