Ханджи!

Последним, что она запомнила, были яркая, как сто тысяч солнц, вспышка, застилающая собой все живое, и отчаянный, срывающийся вопль Моблита: — Ханджи! «Это так странно, — думала Ханджи, умирая, — всегда «майор Зоэ» или «капитан», а тут — по имени». И то, что Моблит впервые назвал ее по имени, Ханджи было очень приятно, будто вспомнилось что-то очень хорошее, очень светлое и давным-давно забытое. Детство ли, юношество. Первые вылазки за Стены, когда она была еще рядовым, и никто не звал ее иначе, как по имени или «очкастая». Первые исследования, когда она начала что-то понимать и уже звалась «сержантом Зоэ». Что-то очень далекое, трогающее за самую глубину души. Перед самой вылазкой, когда погрязшая в расчетах Ханджи заснула за бумагами, Моблит просто поднял ее на руки и отнес в постель, подоткнул одеяло — разве что в лоб на ночь не поцеловал. И смотрел на нее с такой нежностью, что Ханджи сама бы его поцеловала, если бы не отключалась от усталости. «А ведь он любил меня, — запоздало поняла Ханджи, — все это время». И как иначе, если Моблит носился с ней, как с малым дитем? Все эти «Майор, вы ужинали?», «Майор, вам надо поспать», «Майор, осторожнее!» Он ассистировал ей в самых сложных операциях, не спал ночами, накрывал пледом, варил ей кофе, верил во все, что она говорила или делала и все это время беззаветно ее любил. А Ханджи, погруженная в науку, даже подумать ни о чем таком не могла, в голову не приходило; списывала все на солдатскую преданность. Жаль, что она поняла это так поздно. Может, если бы поняла раньше, они оба были бы счастливы. «Дура ты, Ханджи». В глазах не темнело. Свет, единожды вспыхнувший, никак не хотел угасать. Все тело болело, Ханджи понимала, что от нее вряд ли что-то осталось в этом аду — и тут почувствовала, как кто-то легко и осторожно дотрагивается до ее руки. И шепнула одними губами, унося с собой в могилу все до единого любовные признания: — Моблит…