Больнее

      — Оставь меня в покое!       Никто не мог понять, было ли правдой то, что он тогда сказал. Никто и никогда этого не узнает. Теперь, когда всё кончено.        У Ньюта в мозгу творилось невообразимое — постоянно жгла головная боль, перед глазами застилался туман, а фантазия снова и снова заставляла его видеть, как он убивает своих друзей. Он не мог терпеть. Он кричал. Теперь он понимал тех, кого называли шизами. И питал к ним отвращение.        Он постепенно забывал всё, что с ним было. Жуткие картины, являвшиеся к нему во сне, отходили на второй план, когда он отвлекался, ходил в город с новыми "друзьями". Когда он делал что-то, чего прежний Ньют бы не совершил, боль утихала, пелена немного спадала и внезапно позволяла увидеть ужас, который он породил. Не думая о старом, о друзьях, он уменьшал свою боль. Ведь именно с ними было связано самое ужасное в его жизни.       Изредка ему снились сны. Он видел Алби, видел, как гриверы рвали тела детей, доверившихся плану Томаса. Кто-то спасся, а кто-то... Ньют всегда просыпался в холодном поту. Оглядывался вокруг, понимая, что ничего не изменилось. Что помощь не придет.       В промежутки здравомыслия он думал, что сказать Томасу, если всё же где-то его встретит. Однако всякий раз, когда он представлял себе его лицо, его брала необъяснимая злость. Он не мог понять причины этого гнева. Словно всё так и должно было быть. Словно он был виноват в том, что произошло с другими.       Он решительно пришёл к выводу, что он действительно хотел пойти с ними. Хотел видеть их. Хотел, чтобы за него кто-то волновался, кто-то дорожил им. Чтобы были люди, которым было бы не всё равно, где и как он умрёт. Почему-то он вспоминал момент, когда узнал, что умрёт. Ему вдруг становилось так жалко себя, что даже слёзы на глаза наворачивались.       В голову всё чаще приходил вопрос: Почему он? Почему Томас и ребята сейчас где-нибудь сидят, смеются и ни о чём не беспокоятся? Помнят ли они о нём? Или забыли, словно страшный сон? Он уже никогда не узнает, что они всё это время искали его.       Он перестал видеть что-то за пеленой. Словно кто-то другой управлял ослабевшим телом, в котором он был заперт. Осознание собственного бешенства подсказывало, что так всё и будет повторяться, чаще и чаще, и уже ничего ему не поможет. Странное ощущение, закрепляющееся внутри, как паразит, говорило, что он уже гниёт. И внутри, и снаружи. Он уже не знал, хотел ли в следующий раз очнуться глубокой ночью после очередного кошмара, вперившись невидящим взглядом в небо или потолок.       Если его что-то держало от падения в пропасть раньше… То где оно сейчас?..

***

      Тогда Томас пытался достучаться до его разума. Что-то кричал, пытался уговорить, заставить силой припомнить прошлое. Ньют ясно и чётко говорил, и от этого создавалось впечатление осознанности. Могло показаться, будто это проблеск рассудка. Он действительно ненавидел друзей? Но кто мог знать, что Ньют, приходя в себя, лишь беззвучно рыдал и часто пытался покончить с собой. Теперь он хромал на обе ноги. Но уже было поздно. Ему было очень плохо. Боль сжигала до тла всё, что только могло болеть. Но, несмотря на это, ему было всё равно.       Ты ошибся. Он умер без рассудка. Теперь… Уже поздно жалеть, но ты сделал то, что был должен. Ведь его было не спасти. Ньют умер чудовищем.