Ночи юности

Сухие ветки и листья тихо потрескивали в костре. Гомон детских голосов, треск костра, запах жженой травы и моря, цветовая гамма в тонах августа. Последняя смена за это лето. Августовская жаркая прохлада, августовская прохладная жара и прощальные нотки проходящей юности. Детство скоротечно, как лето. Лето догорало так же быстро, как костер. Ночь в этом лагере всегда была длиннее городской ночи, звезды светили ярче. Дети совсем разных возрастов рассказывали совершенно разные истории. Двое вожатых внимательно слушали, смеялись, делали вид, что пугались вместе с остальными детьми. По крайней мере один из них. Кудри спадали на лоб, парень в клетчатой рубашке то и дело их поправлял, глядел то на костер, то поднимал голову и глядел в небо. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке в этом лагере. Сборище детей, которых не очень уж и любят родители, раз сплавили в летний лагерь, хотя, можно и ошибаться. Некоторые дети, но точно не кудрявый Юра Хованский, до жути любили лагеря. По возрасту Юра уже больше походил на вожатого. Внимание парня было обращено на мрачного вожатого лет двадцати-двадцати двух, который с ненавистью смотрел на весь мир. Хотелось его увести куда подальше и утешить: «Эй, чувак, ты не один, я тут тоже все ненавижу.» Дмитрий (так его, вроде бы, звали) нервно смотрел на часы и ждал, когда можно будет закругляться. «Дети, все, уже глубокая ночь, пора на боковую! Ну-ка быстро все по комнатам!» — вожатая так и светилась любовью к младшим поколениям. Хованский усмехнулся и лишь кивнул в ответ. Все медленно расходились, расплывались и расползались по комнатушкам, а на правах самого старшего постояльца лагеря Юра остался тушить костер с тем самым мрачным Дмитрием. Неловко он попытался начать диалог, в очередной раз поправив наглую кудряшку: — Ты всегда такой мрачный, или на тебя так смена влияет эта? — Хованский усмехнулся, протягивая для рукопожатия Диме руку, — Юрий. — Даже не спрашивай, — Ларин нахмурил свои брови, свел их к переносице, а затем ответил на рукопожатие легким касанием прохладной руки, — Дмитрий. Ночной холод обнимал за плечи. Не выпускал он из своих объятий человека до тех пор, пока он не заходил в помещение, или хотя бы не набрасывал на себя плед. У тлеющего костра они стояли недолго. Час был поздний, да и было поздно разговаривать — костер потух, а снова разжигать не было смысла. — Проводишь, Дмитрий? — с насмешкой вышепелявил Юра, поворачивая в сторону скромного лагерного ночлега. Кажется, он нашел себе товарища на эту смену. Теплая постель приняла замерзшее тело. Гостеприимно касалось кожи теплое одеяло, кровать-койка дружелюбно поскрипывала при каждом повороте. Только темнота слегка пугала своей бесконечностью и необъятностью, пусть она и была не такой глубокой, за окном где-то далеко светили фонари, от одного предположения, что таится в темноте, пробегались мурашки по коже. У Хованского была слабость: алкоголь и темнота. Второе он никак не хотел признавать, а с первым уже давно смирился. Утро встретило лучами выжигающего солнца. Зарядка, невкусный завтрак, развлекалочки и свободное время, море, пляж. Двое легендарных противоположностей находились относительно недалеко друг от друга: Ира в солнечных очках и сарафане, играющая в волейбол с подростками, Дима в темной одежде в тени от единственного на пляже дерева. Хованский все еще помнил вчерашнюю ночь и вчерашний разговор. Этот мрачный человек был единственным адекватным собеседником в этой смене, так что, отшив каких-то детей помладше, которые хотели, видимо, связей со взрослыми, Юра подошел и присел на подстилку, рядом с вожатым. — Как дела? — кудрявый снова начал непринужденную беседу легкой улыбкой на губах и легким вопросом. Темы заходили куда-угодно. Проще говоря, начали они с погоды, а закончили тем, из-за чего такая погода бывает и в центральной части материка, и возле морей-океанов. Рядом с территорией лагеря находился небольшой магазинчик. Неоднократно туда бегали покупать мороженое и прочие вкусности, приносящие детям счастье. В этот раз Хованский терпеливо ждал окончания сеанса детских глуповатых страшилок, чтобы пойти со своим умным собеседником в магазин за пивком, а заодно и уединиться. Юра ловил себя на мысли, что ему уж очень интересен этот интеллигентный молодой человек. Они постоянно переглядывались, ухмылялись каждый раз, когда пересекались изучающими взглядами. Дмитрий погасил костер и взял фонарик, чтобы частично осветить себе путь к калитке. Юра шел за вожатым, нервно сглатывая и оглядываясь по сторонам. С моря подул холодный ночной ветер, пронизывающий сквозь кожу до самых костей. Хованский глянул в глухую темень. Сердце заколотилось чаще, дышать стало чуть тяжелее, ноги стали ватными и переставали держать, ладони вспотели. Мокрой рукой парень сжал горячую ладонь Димы, даже не заметив, как странно мужчина отреагировал на этот жест. Тропинка привела их к калитке, они вышли и быстрым шагом направились в круглосуточный. Алкоголь расслаблял мозги, откровения так и лились изо рта Юры, неокрепший организм быстро пьянел даже от пива. — Дима, знаешь, я всегда боялся темноты, поэтому и сжал твою руку, но и не только. Знаешь, у тебя такой голос… — Какой? — скептично хмыкнул вожатый, беря в зубы сигарету и ненадолго освещая их лица зажигалкой. — Обволакивающий. И завораживающий, — попытался расположить к себе Диму Хованский, но, кажется, не вышло. Дмитрий выпустил изо рта дым в ночной холодный воздух. И что он сейчас делает? Поит ребенка пивом, обсуждая с ним его же собственный голос. Педофилия, да и только. Решив сыграть на страхе подвыпившего Хованского, Дима стал сзади и прошептал на ухо парню: «Обернись». У Юры вся кровь отлила от сердца, само же сердце упало в пятки, холод пробежал по всей коже, а сама кожа стала гусиной. Ощутив похолодевшую ладонь вожатого у себя на плече, парень чуть ли не завизжал. — Да тише ты, придурок, — мужчина встал перед Юрием и закрыл ему рот той самой ладонью. А после ладонь сменили никотиновые губы, припавшие к хмельным. Хованский выпал из этого мира. Губы, коснувшиеся его губ, казались такими мягкими, непривычными, он широко раскрыл глаза, а затем оттолкнул от себя мужчину и удивленно охнул. Надо же, это далеко не первый его поцелуй, а эмоции были ярче, чем от самых ярких впечатлений до этого. В животе что-то трепетало, кажется, вся еда могла попроситься наружу. Юра густо покраснел и покачал головой. Ларин пожал плечами. — Пошли обратно, уже поздно, — мужчина передал пластиковую бутылку Юре, а затем пошел обратно к лагерной калитке, освещая путь фонариком. — Стой, Дима, — юноша схватил его за рукав, останавливая, не давая уйти, — давай дождемся рассвета. Слишком романтично. Ларин долго стоял на одном месте, а затем осторожно взял руку Юры, ведя его по неведомым темным путям. Они отошли далеко от лагеря. Звезды светили ярко, они были так низко, что, казалось, сейчас упадут им на ладони. Дима повел Хованского ближе к морю. Юра разулся, сделал для уверенности еще несколько глотков пива, а затем просто поставил бутылку на песок. Да, мусорить — нехорошо, но сейчас было важнее насладиться друг другом, ночью, морем. Хотя таких ночей у них еще было в распоряжении больше десяти, почти вся смена, но эта — главная, первая. Первое впечатление, первый поцелуй, первое свидание (?). Прохладное ночное августовское море ласкало голые стопы. Юра нервно оглядывался. Вожатый подошел к нему сзади и тихо вздохнул на ухо, по всему телу парня прошли мурашки, он вздрогнул, но ничего не сказал. Ларин провел кончиком носа по шее Хованского, он хотел наблюдать за его реакцией, за тем, как вздрагивает подростковое тело под его руками. Кажется, это было слишком пошлым и неправильным, но руки потянулись к бедрам Юры. Юноша резко повернулся и прижал к себе мужчину, который его так нагло лапал. Подростковому организму хотелось секса, страсти, настоящих чувств, а любопытный разум требовал зрелищ, экспериментов. Руки требовали касаний оголенного тела, губы требовали чужих губ. От этих всех прижиманий в паху начинало тянуть, Юра густо краснел, все так же прижимаясь ко взрослому мужчине. Эдакий рассказ Набокова на новый лад. — Дима, господи, давай не сегодня, — нетрезвый разум — муха — все еще пытался выбраться из цепкой хватки касаний — крепкой паутины. Ларин казался пауком, который прямо сейчас был готов съесть свою жертву. «Оставь меня на десерт, Дима». И Дима оставил. На завтра. *** Уже потихоньку начинало рассветать, солнце красиво освещало своими нежно-оранжевыми лучами воду. Уже этой ночью им двоим предстояло уединиться, но Юра не хотел об этом думать, после этой ночи все, чего он хотел вместилось лишь в семь букв — «поспать». Сон не отпускал его еще долго после подъема. Голова у Юры слабо побаливала, но не так невыносимо, чтобы ничего не делать. Нет, он встал со всеми, пошел на зарядку, потом на завтрак. Сосед по комнате как-то странно на него смотрел, а затем все-таки задал вопрос прямо в лоб. — Ну и где ты ходил ночью? Юра покачал головой и усмехнулся, — Не тебе это следует знать. Ему не хотелось отвечать на какие-то дурацкие расспросы малознакомого человека. Он ходил по территории и осматривался. Нигде не было видно Дмитрия, вожатого, который пообещал встретиться ближе к вечеру. Не мог же он пропасть, как сквозь землю провалиться. Или мог? Хованскому в голову лезли всяческие мысли, он пытался их прогнать. Не выходило. Юноша ходил по земле, но ощущал под ногами иголки. На душе было неспокойно. После обеда Юрий ходил по территории снова. Буквально стоило ему встать на место и задуматься, как он вздрогнул от горячего прикосновения рук сзади. Кучерявый сразу улыбнулся, зная, что это может быть только один человек. Только ему могут принадлежать такие горячие и мягкие ладони, и он не ошибся. — Почему тебя так долго не было? — Отсыпался. Ларин отвечал достаточно коротко. Его рот все это время был занят разнообразными поцелуями в шею, каждый яркий засос он зализывал, а затем дул, как на ранку. Хованский стоял столбом и не знал, как на все это отвечать. Он был достаточно неопытным, но затем, собравшись, он взял себя в руки и резко повернулся. — Дима, перестань, потерпи до вечера, а я тогда сгоняю в магазин и куплю что-нибудь крепкое, — Юра ехидно улыбнулся, ласково обнимая вожатого. Мужчина, видимо, был не доволен тем, что его оборвали, потому и отстранился, глядя юноше в глаза. Хованский отчего-то застеснялся и потупил взгляд в землю, а затем подошел ближе и шепнул на ухо что-то шепелявое и невнятное, лишь раззадоривая нездоровый интерес Дмитрия. Вечером все должно было случиться, так что пока стоило побыть вдали друг от друга, накаляя интерес, нужно было лишь немного соскучиться. Чтобы не спать всю ночь, Юра снова лег вздремнуть, правда, ему не дали полноценно «подзарядиться». Опять коллективные игры, общение, шум, гам, а он так хотел спокойствия и уединения. Уединения с одним-единственным адекватным человеком в этом чертовом лагере, в котором он проводил последние летние деньки с другими бахнутыми детьми и подростками. Наконец наступили сумерки, и Хованский смог незаметно улизнуть. Конечно, родители дали ему с собой денег в обрез, таким образом борясь с любовью сына к алкоголю, но он все равно выкручивался. Юра был готов пить и дешевое пойло, лишь бы только поскорее начался сам эффект опьянения. Он даже экономил на мороженом и прочих вкусностях. Ему хватило на бутылку не самого ужасного красного вина, запрятав его в пакет, Юра вышел из магазина и быстро пошел обратно на территорию лагеря, оглядываясь по сторонам. Проникнув незамеченным, он стал дожидаться того самого вожатого, с кем и выпьет, и проведет этот вечер и эту ночь. У костра было тепло, народу опять было много. Незаметно Хованский подсел на ближайшую лавку, сделанную из ветхого дерева. Взглядом он выискивал Дмитрия, который явно должен был тут быть. Не видя за детьми своего хорошего знакомого, юноша вздохнул и отвлекся на очередные глупые лагерные страшилки, хотя, когда дело опять касалось темноты, мурашки по коже снова и снова бегали табунами. Время разбредаться по комнатам и гасить костер. Сердце бешено колотилось в груди, врезаясь в стенки, будто бы пытаясь выскочить, так сказать, «сломать стену», как в песне одной известной группы. Прохладная рука легла на плечо, а мягкий голос прошептал на ухо «бу», как будто выдыхая этот слог. Хованский вздрогнул и оглянулся на мужчину. — Не шути так. — кудрявый нахмурил свои густые брови, пытаясь казаться хоть чуточку серьезнее. — А ты испугался? — Дима ухмыльнулся, подавая руку Юрию и пытаясь безуспешно отогреть свою ладонь в мягкой юношеской ладошке. После костра путь следовал в комнату к Ларину. Надо было тихонько пробраться, стараясь не звенеть бутылкой и не привлекать к себе особенного внимания. Юра старался не смотреть в темноту, так как все желание могло пропасть, а ощущение загадки, тайны и запретности запросто мог перекрыть страх, вздрагивание от каждого шороха и прочие ненужные ощущения и вещи. Они оба уселись на поскрипывающую койку. Та будто застонала под их весом. — Кажется, будет шумно, — Ларин достал из тумбочки открывалку и избавил бутылку от пробки. Сегодня он и вторую бутылку лишит пробки, только куда нежнее, с куда большим трепетом, аккуратнее, в конце-то концов, деликатнее. Юра же не был сделан на заводе, его кожа была теплой и мягкой, далеко не стеклянной. За стаканами идти не хотелось. Ларин прикрыл дверь, а затем передал бутылку, которую все еще держал в руках, Юре, чтобы тот отхлебнул первым. Воистину, джентльмен. Хованский будто сейчас обжег горло, такое крепкое было отечественное вино. Он зажмурился и передал бутылку Ларину, еще не глотнув. Дима поставил ее на прикроватную ветхую тумбочку, а сам жадно поцеловал Хованского в губы, заодно пробуя на вкус уже согретое вино во рту юноши. Крепкое, но так даже к лучшему. Алкоголь расслабит тело, разум, Юра сделается спокойнее и податливее. Как бы это неправильно не было, юноша ведь отвечал на поцелуи, водил руками по спине Димы в полумраке летней лагерной ночи. На всякий случай Дима встал, закрыл полупрозрачными шторами окно, нехотя оторвавшись от мягких губ, но вскоре снова вернулся. Вместе они достаточно долго пили красное вино, но в основном пил Юра, а мужчина не сопротивлялся. Ему-то не сильно нужен был алкоголь. Пустая бутылка переместилась на пол, когда они переместились в лежачее положение на поскрипывающую койку. Ох и будет она сегодня с ними выстанывать. — Ты ведь не будешь очень больно, — скорее, это звучало не так вопрос, а как просьба, Юра растерянно оглядывал комнату. Ларин в ответ покачал головой. — Я ведь аккуратно, не бойся. — голос звучал мягко, успокаивающе, практически гипнотизирующе. Юре от этого становилось как-то легче, спокойнее. По венам лениво блуждал алкоголь, Юра закрыл глаза и просто отдался ощущениям. Умелые руки вожатого так и норовили его коснуться в самых запретных для чужих рук местах, но Ларин лишь раздразнивал этого нетерпеливого подростка прикосновениями. Надо же — первый секс и в таких необычных условиях, хотя, могло быть и хуже. Хованский целовался теперь уже более развязно, пока с него снимали клетчатую рубашку. Дима то разжигал дикий костер с синим пламенем, то присыпал песком, утихомиривая. Умелые движения сводили с ума, Юра начинал тихо стонать, закрыв глаза. — Чш-ш-ш-ш-ш, — успокаивал Ларин, — тише, Юра, это только начало. Ларин не шутил. Если юноша жаждал увидеть голое тело мужчины, иначе ведь не считалось, Дима ему это даст. Даст касаться абсолютно всего, притрагиваться так, как только хочет, ведь касаться себя — не ласкать другого. Хованский помогал раздеваться мужчине, как только он мог ему помогать в лежачем пьяном состоянии. Взгляд был очень затуманенным, Юра еле мог сфокусироваться на чем-то одном. В основном он глядел в глубокие карие глаза мужчины, рука которого водила по его торсу, спускаясь в мягкие заросли паха. Практически не было стыдно, лишь на каплю смущающе, и тут тоже помог алкоголь. Ларин и сам был уже достаточно сильно возбужден. В комнате накалялся аромат секса, сквозь ткань белья Дима ощущал, как медленно поднимается горячий член юноши. Дима поднес свои пальцы ко рту юноши, тот их вобрал в рот, а перед тем, как обильно намочить, игриво укусил каждый. Юра явно обладал особенным характером, умел его показать даже в постели, но и Дима про свое главенство не стал забывать. Извлекши пальцы из этого шаловливого-похотливого ротика, Ларин усмехнулся и взял другой рукой Юру за подбородок. Пусть слушается. — Веди себя хорошо. Эта фраза была словно рычажком, за который Ларин потянул. Это привело к необратимым последствиям: Хованский целовался так страстно и отчаянно, будто бы это были его последние минуты жизни, рука юноши уже без стыда, уверено оглаживала пах мужчины, который, в свою очередь, медленно вводил пальцы в узкую, нерастянутую, не видавшую до этого каких-либо предметов, глубину между широко раздвинутых ног. Раскрепощенный Юра вдруг резко зажался и часто задышал, извиваясь на постели и широко раскрыв глаза. «Может, лучше не надо?». Ну что за вопросы? Дима на корню избавился от всех сомнений юноши, властно целуя его в губы, языком вторгаясь в его рот. Рука медленно разрабатывала узкое отверстие, а Юра со всей силы кусал плечо Ларина, лишь бы не закричать от распирающих ощущений. Как только пальцем Дима ощущал более-менее свободное пространство, он добавлял следующий. Чтобы преждевременно юноша не кончил от непривычных ощущений, он удерживал у основания его крепко стоящий член. А теперь предстояло, наконец, заняться самым главным. Мужчина вынул пальцы и пристроился у более-менее разработанного входа, уже предвкушая, как же внутри будет тесно и горячо. Чтобы войти было легче, Ларин подложил под поясницу Юре подушку, заодно в руке сжимая упругую ягодицу. Входить было туго. Хованский согнул ноги в коленях и откинулся назад, а Дима навис сверху, касаясь губами нежной шеи. Укусы до крови, кровь, стекающая вниз, к подушке. Ну и пусть. Если Ларин чувствовал, как вокруг его члена сжимались чуть подрастянутые узкие стенки, то Юра напротив, ощущал распирание изнутри. На глазах от неприятной боли выступили слезы, но стоило лишь немного потерпеть. Наконец, мужчина вошел до упора. С отвлекающими от режущей боли поцелуями и прочими ласками он все-таки полностью вошел в такого податливого, но слегка испуганного Хованского. Как можно мягче Дмитрий начал двигаться. Юра издал громкий стон, раздвигая ноги чуть шире. То, как внутри ощущались эти движения, словами передать просто нельзя. Это можно передать лишь описанием гримасы Юры — он то жмурился, то широко раскрывал глаза, то дышал полной грудью, то задерживал дыхание, то кусал свои губы до крови, лишь бы не застонать, то напротив стонал неистово, как только темп слегка менялся на более быстрый. Резвые толчки сменялись медленными, губы тянулись к чужим губам, шее, выпирающим ключицам, плечам, груди. Тянулись туда, куда физически еще возможно было достать. А так бы они дотянулись и до души Юры, сначала бы приласкали, расцеловали бы каждый миллиметр материи, бесцветной, но такой хрупкой, а затем бы безжалостно порвали в клочья. Движения Ларина были примерно такими же. Юра не мог долго держаться, член внутри то и дело задевал какую-то до безумия чувствительную точку, и с каждым таким столкновением оргазм приближался все быстрее и быстрее. Оба взмокшие и очень-очень уставшие они лежали и переводили дыхание. Ларин нашел на тумбочке пачку сигарет, зажал одну между зубами, зажигалкой поджег кончик, который тут же начал тлеть. Он выдохнул дым в воздух, а затем повернулся на бок, к уставшему и слишком удовлетворенному Хованскому, который уютно лежал рядом и тихонько дышал. — Будешь? — Дима не знал, стоит ли предлагать ребенку закурить, но после первого секса и не такого захочется. — Нет, спасибо, не курю. — Юра улыбнулся, подвигаясь ближе к мужчине. Он его коротко поцеловал в губы, закрывая глаза от усталости. Внезапно он вспомнил про бутылку, — Дима, посвети мне, я сейчас бутылку переставлю, чтобы утром не напороться. Юра перелез через мужчину и уже сел на краешек койки, где двоим ну уж точно было не положено вмещаться, но тут уж ничего не сделаешь. Ларин достал зажигалку и осветил комнату. Внезапно он перестал светить и просто шикнул. — Ты это видел? — еле слышно прошептал Ларин. — Что — «ЭТО»? — Хованский уже насторожился. — Оно прямо за тобой. Слава всем высшим силам, Ларин успел закрыть ладонью рот Юре. Завизжал он прямо, как девчонка, причем самая пугливая. — Придурок, ты с ума сошел так орать? Я же пошутил, ну. — Ларин шептал, прижав к себе дрожащего Юру. Осиновый лист, ей-богу, такой взрослый, а такой пугливый. *** Это была лучшая смена в жизни Хованского. Он никогда не любил лагеря, он никогда так сильно не любил всей этой атмосферы. Каждый вечер они уже по традиции встречались на вечерних «страшилках» для детей, гасили костер, а затем отдавались страсти. Каждое утро было новым приключением. В жизни Юры не было ничего грустнее прощальной ночи. Они сидели в комнате совсем одни, а за окном гремела музыка и смеялись дети, горел тот самый костер. Юноша наслаждался компанией такого любимого вожатого. Он привязался, и, кажется, влюбился по уши. Из его головы не выходил этот образ, постоянно вспоминался мягкий голос и сильный норов. — Дима, мы ведь когда-нибудь еще увидимся, правда? Голос Хованского дрожал, он надеялся хоть на какой-нибудь ответ, но в ответ за окном просто продолжался праздник. Они так и делили один плед до самого утра, а Ларин все думал, почему он не может дать этому влюбленному по уши мальчишке ответа.