Возвращайся домой

      Время медленно тянулось, но ему казалось, будто здесь, в его кабинете, оно и вовсе остановилось, замерло за секунду до того, как часы успели пробить семь раз. Он выдохнул, безучастно крутанув кресло ровно настолько, чтобы оказаться перед столом. Какой бардак! Натали слишком безответственно относится к своей работе! И да, Габриэль знает, что его верная помощница не виновата ни в чем, а он просто слишком рассеян в последнее время, не может работать иначе.       Сегодня был самый ненавистный ему день. Пятница. Он ненавидел этот день обычно за то, что в последующие два оставался заперт в собственном доме, наедине с пустыми залами, холодными стенами и безжизненными фотографиями. На одну из них мужчина скосил глаза и аккуратно уронил лицевой стороной о столешницу из черного дерева. Он снял очки и потер переносицу, зажмурившись, отмечая, что действительно устал. Однако ему не хотелось отдохнуть, лишь удариться в работу над новой коллекцией еще больше, что не светило ему, покуда в его организме не окажется хотя бы 150 миллилитров свежеприготовленного эспрессо с тремя ложками сахара. Мужчина знал, что Натали снова будет выражать свое недовольство по этому поводу, но это была его собственная жизнь, и он привык к именно такому ее ритму. Доводы о том, что ее начальник отнимает у себя драгоценные минуты, которые мог бы провести иначе, тоже не действовали – да не было у него того, ради чего стоило бы отказаться от этих привычек.       Когда Габриэль взглянул на наручные часы, он увидел, что они показывали десять минут восьмого, и понял – в который раз, – что время не остановилось и даже не замедлилось, нет. Оно лишь бежало, ускоряясь вновь и вновь, не собираясь тормозить. Его время уходило, пролетали дни, недели, месяцы, но ничего не менялось и измениться не могло. Мужчину это не пугало, напротив, он устало ожидал, когда кончатся последние песчинки в его часах. Жизнь в привычном темпе очень скоро надоедала. Он постоянно делал что-то, пытался отвлечься, закидывался кружками крепкого кофе, а по вечерам – не менее «слабым» снотворным, однако легче все равно не становилось.       В дверь постучали, но модельер даже не ответил, опустив голову на левое плечо и посмотрев на стоящие часы. Да-а, а время-то идет…       — Месье Агрест, это уже слишком, — он кинул взгляд в сторону рассерженной Натали, которая пятном промелькнула мимо него, после чего остановилась напротив часов. — Вы обещали спуститься еще пятнадцать минут назад, ровно к семи. Девочка-то ждет. У нее наверняка полно своих дел. Не задерживайте ее, — женщина провернула заводной ключ, и через несколько секунд он вновь услышал характерное тиканье.       Габриэль усмехнулся неосознанно. Задерживать? Да она и сама была бы рада оставаться здесь подольше. Он знал ее и понимал лучше, чем кто-либо. Лучше убивать дни и ночи напролет на работе, чем хоть немного находиться в доме, где тебя никто не ждет. Мужчина поднялся с места, решив, что, все же, не стоило заставлять девушку ждать.       Та, кого Натали назвала девочкой, таковой не являлась уже достаточно долгое время. Она давно выросла и из неуклюжего подростка превратилась в привлекательную девушку. Брюнетка стояла к нему спиной, и он мог видеть ее точеную талию, утянутую вечерним платьем. Болеро скрывало бледные плечи и руки, а он знал, что она прятала веснушки на них. Ее волосы стали короче с тех пор, как они виделись в последний раз, и теперь прическа представляла собой боб-каре на ножке. Аккуратные наманикюренные пальчики зажгли свечи, после чего девушка отступила на шаг назад и задрала голову, а Габриэль лишь повторил за ней. С портрета на них смотрели его жена и сын, будто настоящие и реальные, словно можно было их коснуться. «Девочка» вздохнула тяжело и обернулась, чуть не подскочив на месте от неожиданности. Они встретились взглядами, когда она негромко ахнула, и Габриэль почти вздрогнул, увидев ее широко распахнутые глаза, все также отливающие индиго, сильнее ушедший в серые оттенки. Словно и не было ничего, все по-прежнему, как много лет назад. Он видел, как ее губы тронула легкая, грустная улыбка, а ресницы мазнули по щекам, когда она поприветствовала его:       — Добрый вечер, мсье Агрест, — а вот голос ее был другим, более взрослым и сдержанным.       Габриэль был модельером, он жил красотой, которую создавал, и вот сейчас, именно теперь, мог сказать, что его сноха действительно была хороша собой, и ответить, что именно его сын нашел в ней. Не то, чтобы мужчина недолюбливал девушку, в которой души не чаяло его чадо, нет, но он считал ее слишком заурядной, чтобы когда-нибудь впустить ее в круг семьи. Однако Адриан настаивал, и его отец не мог сделать ничего, когда парень объявил о том, что они с его девушкой втайне обвенчались, кроме как попросить хотя бы возможность устроить нормальное торжество. Честное слово, эти дети вызывали одну головную боль. Неужто они с Женевьев были точно такими же? Его сын был наследником целого состояния, но вот избранница Адриана была самой обычной девчонкой, дочерью простых пекарей, совершенно ничего не понимающей в том, как себя следует вести в тех кругах, в которых крутились они оба. Однако это не волновало их обоих, и Габриэлю оставалось просто снова смириться.       Впервые за долгое время ему не пришлось выдавливать свою улыбку.       — Здравствуйте, Маринетт.       Она кивнула в сторону уже накрытого стола, и мужчина последовал за ней. Это продолжалось уже не один год, и Габриэлю казалось, что он уже должен был привыкнуть к этому также как и до этого, когда Женевьев покинула их, но отчего-то не мог этого сделать. Эта девушка находила повод появиться в его жизни вновь, заставляя вернуться в прошлое, но ему уже не хотелось сопротивляться. Мадам, носящая уже не первый год ту же фамилию, что и сам мужчина, ободряюще улыбалась, разливая вино по фужерам, и Габриэль даже попытался приподнять уголки губ, но вышло несколько нелепо, и он бросил эту затею. Маринетт убрала передние пряди за уши с аккуратными серьгами-гвоздиками и подняла бокал, в то время как свой мужчина пригубил.       «С Днем рождения, Адриан»       Плечи даже не дрогнули, но он все равно никогда к этому не привыкнет. Габриэль старел, его сноха становилась все взрослее, а супруга и сын оставались навечно молодыми, запечатленные на красочных фотографиях и семейных портретах; такие настоящие, такие живые, слишком иронично как-то даже.

***

      Габриэль нечасто посещал мелкие ателье, но в этот раз сделал исключение. Он отворил старую дверь, заставляя музыку ветра заиграть от сквозняка. Швея, сгорбившись и забрав под голову ткани, мирно посапывала за швейной машинкой, и мужчина постарался аккуратно закрыть за собой дверь, но порыв ветра не дал этому случиться, захлопнув ее с громким шумом. Девушка резко поднялась, растирая виски, и плотно зажмурила глаза, надеясь отогнать сон. Он видел ее синяки под глазами и слышал хриплый голос, когда она неудовлетворенно захныкала. Габриэль обвел взглядом комнату. Слишком много эскизов, незавершенных нарядов, обрезков ткани и ниток, которые нигде нельзя было использовать более. Обстановка рабочая, да, но пространство было слишком захламленным, даже он себе такого не позволял. Да и клиентов подобное отпугивает обычно. Ясно было одно: эта швея пыталась делать работу за троих, что выходило не очень-то хорошо.       Девушка обратилась к нему, изумленно распахнув глазища, и мужчина сощурился, заметив полопавшиеся капилляры на белках. Она явно не ожидала его, но Габриэль был тем человеком, который всегда являлся без приглашения, поэтому ничуть не смутился или же просто виду не подал, когда брюнетка спросила, что он здесь делал.       — Где остальные работницы? — спросил Агрест, оглядевшись еще раз, а затем вернувшись взглядом к ней. Девушка замялась, неловко скрестив ноги, когда поднялась с места.       — Бернардайн болеет, Кристине не с кем оставить ребенка, Абель в отпуске, — перечислила она, закусив губу после отчета, и вжала в голову в плечи, когда Габриэль в ответ снова сощурился, почти осуждающе. У нее никогда не было предпринимательской жилки, его сноха была слишком мягка со своими подчиненными, так ничему и не научившись за годы работы с ним, и влезла в долги, о которых услышать ему пришлось тоже не от нее лично. Натали явно нечем было заняться в рабочее время, раз она находила время на то, чтобы следить за небольшим ателье на не самой жилой улице столицы моды, но проигнорировать ее слова мужчина не смог отчего-то. Он ворчал, злился, сердился на бедную девушку, но все равно оказался здесь.       — Мне нужен новый фрак, мадам Агрест, — соврал он об истинной причине своего прихода, вспомнив о гордости этой девушки, которая бы не позволила ей взять деньги ни под каким предлогом, если те не были заработаны честным путем.       Маринетт смотрела на него недоверчиво, поджав губу и явно подозревая неладное. Габриэль безучастно наблюдал за ее изучающим взглядом.       — Мсье Агрест, я… Вы уверены? — она потупила взгляд, когда он подошел к ней ближе, и почувствовала запах улицы, которой ей так не хватало в последнее время.       — Я хорошо заплачу Вам, Маринетт, можете не волноваться, — он проигнорировал ее искреннее неверие. — Ну так что, Вы будете снимать мерки?       Девушка вся будто ожила, сорвавшись с места и заметавшись в поисках необходимого. Габриэль отчего-то вспомнил себя и свою жену, когда они только-только начинали, это волнение и убаюкивающую слабость, когда они заканчивали с заказом почти в последний момент. Только вот его сноха вовсе не была новичком и работала в этой сфере почти с подросткового возраста, когда стала появляться в его доме. Адриан думал, что он приводит свою девушку незаметно для всех, однако, как бы аккуратны они не были с эскизами новых коллекций, которые мальчишка показывал ей, мужчина всегда замечал, что его бумаги кто-то трогал. В доме стала все чаще появляться сдобная выпечка, а на шее сына в холодное время года всегда был шарф, которого Габриэль ему не дарил. В какой-то момент тайных походов в его кабинет детишкам стало недостаточно, и Адриан упросил отца взять к себе на стажировку, в ученицы или вроде того. Это, конечно, курам на смех, будто ему, известному всему Парижу и дальше по миру модельеру, было совсем заняться нечем в такие нечастые свободные минуты.       Маринетт была растыкой, неуклюжей и неловкой, но слушала всегда внимательно и быстро училась всему, что стоило знать. К сожалению, научилась только ремеслу, а руководить – никак нет. Люди все разные: одним легче руководить, другим – подчиняться. Его сноха относилась, по всей видимости, ко второму типу людей, но она не стала злоупотреблять добротой свекра, подав заявление почти сразу после того, как овдовела. Сейчас он понимал: лгала, когда говорила, что хочет работать на себя и ей пора «расправить крылья». Габриэль ненавидел, когда ему лгали. Он, правда, сердился на эту девушку, но эта злость была похожей на ту, которую обычно испытываешь к своим детям – вроде и виноват, но хотел, как лучше. К Адриану таких чувств не было. Никогда. Ни разу. Да и жену его он тоже не рассматривал как дочь. Однако в беде оставлять не хотелось, и это злило его еще больше.       Ему не пришлось возвращаться за фраком: Маринетт сама появилась на пороге его дома в ближайшую пятницу, когда он собирался попросить заварить кофе. Девушка по-хозяйски обошла кухню, позволив себе быть раскованнее, судорожно вспоминая, где находится турка, а где – кофемолка. Габриэль пьет эспрессо с четырьмя кубиками сахара. Его сноха приготавливает себе двойной ванильный эспрессо с двумя ложечками сахара. Она всегда была хороша в приготовлении этого напитка почти так же, как в умении печь. А что же Маринетт пекла чаще всего? Он этого уже не вспомнит, даже если постарается. Некоторые мелочи со временем стираются из памяти.       Брюнетка сидела напротив него и дула на напиток, пытаясь остудить. Габриэль рассматривал свой новый сюртук, приглаживая полы. Он в ней не сомневался. Отпустив комплимент по поводу хорошо выполненной работы, мужчина краем глаза наблюдал за ней, кивнувшую, не изменившись в лице, сжимающую в руках кружку. Маринетт выглядела слишком усталой и взрослой для девушки ее возраста. Он видел дам ее возраста, и все они были полны жизни. Но не его сноха. Тогда он спросил прямо:       — Почему Вы не замужем? — ушел от темы, которую девушка так и не завела.       Маринетт передернула плечами немного нервно, исподлобья глядя на свекра и качая головой.       — А почему Вы не женились вновь, мсье Агрест? — ответила она вопросом на вопрос.       Габриэль отлично знал ответ на этот вопрос. Он не смог никого полюбить так же сильно, как когда-то, еще в молодости, Женевьев. Мужчина постепенно забывал ее, что было неизбежно, и не помнил, какие чувства испытывал к ней, но его привычка к ней и привязанность никуда не делись. Отвыкать приходилось долго. Он думал о том, что уже не так молод, чтобы жениться по любви, и пытался думать о Натали в этом ключе, однако ничего из этого толкового не вышло. Они были взрослыми людьми, разошлись быстро, без сантиментов и лишних слов. В один момент их не стало, но парадокс заключался в том, что их никогда и не было.       Мужчина вспомнил, как его сын впервые описал девушку, сидящую перед ним. Он точно помнил его слова: «У нее мамина улыбка, можешь себе представить?», но вспомнить эту самую улыбку не мог. Однако Маринетт правда была красива, и его правда волновал ее нездоровый вид: нетипичная даже для ее светлой кожи бледность, эти ужасные синяки под глазами, выделяющиеся от тонального крема еще больше, нездоровый румянец. Брюнетка нервно стискивала кружку ладошками, обжигаясь об нее, и поджимала губы так, что Габриэль бы тоже занервничал, если бы хуже владел эмоциями.       — Маринетт, — выдохнул он тяжело, касаясь ее руки успокаивающе, от чего румянец расползся по лицу еще сильнее, когда она подняла на него взгляд, — что-то случилось?       Девушка замялась, вся собравшись, и отвела взгляд. Габриэль снова вздохнул, слегка сжимая маленькую ладошку.       — Мы не чужие друг другу люди, — Маринетт изумленно посмотрела на него из-под ресниц. — Мне Вы все можете рассказать.       Пробыв пару секунд в замешательстве, она нервно облизнула пересохшие губы.       — Вы… спасли меня от разорения, — проговорила девушка, будто сама в это не веря. — Я хочу знать, почему, — не отняв руки, а лишь посмотрев на стол, продолжила она.       — Сама-то как думаешь, — позволил он себе неформальность; весь его вид говорил, что ответ на этот вопрос был слишком очевиден.       Маринетт покачала головой, спрятав обе руки под стол:       — Я догадываюсь о причинах. После того как Адриан… после его ухода… я оборвала почти все связи, и сейчас Вы – один из немногих людей, с кем я пересекаюсь, но… почему все именно так? — мадам Агрест грустно сощурилась, поджав губы, посмотрев прямо на него. — Я ведь Вам никто.       — Вы говорите об этом, прекрасно зная, что неправы. Вы знаете, я не тот человек, который привязывается к людям, однако еще ни одну из годовщин мы не проводили раздельно, верно? У меня всегда найдется время для Вас.       — Вы тоже мне очень дороги, мсье Агрест, — поспешила возразить она, смаргивая слезы, — но это выглядит так… странно. Натали недоверчиво косится на меня, знакомые находят это неправильным, но я не понимаю, почему. Я никогда не смогу относиться к Вам, как к отцу, потому что мои чувства… они отнюдь не родственные и никогда такими не станут. Мне трудно возвращаться сюда, а затем отправляться в пустую квартиру. Я устала просыпаться одна, и у меня до сих пор привычка доставать две кружки, когда варю кофе. Мои родители постоянно заводят разговор о том, что мне нужно выйти замуж, а я просто… не могу представить себя с каким-то совершенно чужим человеком. Они говорят, чтобы я перестала цепляться за прошлое, навещать Вас… а я все больше прихожу к мысли, что просто не могу и… не хочу. Мне так спокойно здесь. С Вами. Я не хочу, чтобы было иначе.       В комнате повисла звенящая тишина. Маринетт отвела взгляд, пока мужчина спокойно смотрел на нее, а в голове было… пусто. Ничего. На самом деле, он знал, что хотел сказать, но почему-то не мог, поэтому молчал. Габриэль посмотрел на стол, где стояли их кружки, принюхался, чувствуя запах ванили, и почувствовал такое убаюкивающее спокойствие, которого не чувствовал уже много месяцев, а то и лет. В себя его привел звук шагов и скрип двери.       — Так больше не должно продолжаться, — покачал мужчина головой, развернувшись на стуле, взглянув на нее, пальцами впившуюся в древесину. Ее вид стал совсем несчастным. — Возвращайтесь домой, Маринетт. Возвращайтесь ко мне.       Он не успел опомниться, как девушка уже была у его ног, сложив руки на коленях своего свекра и уронив голову на них. Она плакала, громко, как дети плачут, вымаливая прощения. Габриэль опустил руки на ее дрожащие плечи, огладил лопатки с россыпью веснушек на них, сгорбившись над ней, будто обнимая. Маринетт схватилась за лацканы его пиджака, подтянувшись к его груди, и цеплялась за руку, которой он так небрежно вытирал ее слезы.       — Я не уйду отсюда, даже если будете гнать взашей, так и знайте, Габриэль.       Мужчина прижался губами к ее лбу, почти по-родительски, но перешел черту, оставшись так и прикрыв глаза. Взрослая, вроде бы, уже девушка, но плачет, как подросток. Внутри неприятно все сжалось от ее слез, и он понял, что у него все же еще есть сердце и оно еще бьется. Маринетт вцепилась в его пиджак, резко прекратив плакать и уложив свою голову на плечо мужчины.       Было так… спокойно. Привычно. Дом как-то больше не казался пустым, сократившись до одной только кухни. До времени не было никакого дела. Бежало оно, стояло… какая теперь разница? Это был самый приятный вечер пятницы за все время.