Отбой

– Саш… Да нет, в порядке всё. Мы просто застряли тут до утра, погода совсем дрянь, аэропорт закрыт до утра. Ты ж понимаешь, какая тут взлётная, тут и в лёгкий дождик лететь не захочешь. Да, в гостинице. Ну вроде как с утра мы должны первыми вылететь, если распогодится. Сама понимаешь, «Аэрофлот», да ещё в Москву. Но лететь-то шесть часов минимум. В общем, не волнуйся, меня как минимум до завтрашнего вечера не будет. Целую. И я тебя. Ты завтра в Минск, с Протасовым? А, чёрт, у вас же день еще. Понял. Ну давай, целую, – Гущин отключился, убрал телефон в карман и достал из другого кармана кошелёк. Выбрав бутылку воды в автомате, он скормил автомату сторублёвую купюру и краем глаза увидел, что к стойке администрации подошёл Зинченко. Явно чем-то недовольный, да ещё и в кителе и с чемоданом. Бутылка с грохотом упала в поддон, одновременно посыпались монетки сдачи, и услышать, что говорил Зинченко, было невозможно. Гущин быстро ссыпал монетки в карман, достал бутылку и пошёл к стойке. – Ну что же я могу сделать, если все номера заняты? Вы поймите, столько рейсов отменили, а мы ближе всех к аэропорту. Давайте мы вас в город отвезём, там даже лучше гостиницы, всё за наш счёт! – Да в какой город? У меня весь экипаж здесь, я за них отвечаю. И потом… – Леонид Саввич, что случилось-то? – А, Гущин, – Зинченко резко повернул голову. – Чёрт-те что, а не гостиница. В моём номере, не поверите, сломана кровать. – Как это – сломана? – поперхнулся Гущин. – А вот так и сломана. Я сел – внутри что-то хрустнуло, и половина матраса провалилась вниз. Я бы матрас на пол положил и на нём спать лёг, но там места нет. Да вы сами видели, у вас наверняка такая же душегубка. Пришёл просить, чтобы в другой номер переселили, а тут, видите ли, номеров нет. – Ну хотите, мы весь ваш экипаж в город отвезём, в одну гостиницу поселим? – девушка за стойкой чуть не плакала. – А если кто-то спит уже? Мне их будить? Это мы, – Зинченко кивнул в сторону Гущина, – Можем по очереди во время полёта отдохнуть, а бортпроводники весь полёт работают. – Леонид Саввич, а давайте вы у меня переночуете? У меня кровать точно не сломана, я проверял. Места хватит. М? Девушка с надеждой посмотрела на Зинченко. Зинченко выдержал паузу и кивнул. – Спасибо! – девушка выдохнула. – Мы вам завтрак горячий в номер доставим. В каком вы номере? – В двести пятнадцатом. – Во сколько вам будет удобно? – девушка смотрела на Гущина. Гущин вопросительно посмотрел на командира. – В семь. Раньше десяти аэропорт открыть всё равно не обещали. Держите ключ от триста первого, только не вздумайте его вписывать в счёт компании. Я лично проверю. Девушка смутилась и закивала. Зинченко молча развернулся и пошёл к лестнице. *** Войдя в номер, Зинченко первым делом снял китель и повесил его на вешалку в открытой нише, которая, по всей видимости, должна была выполнять функции шкафа. – Чёрт знает что такое. – Да ладно вам, Леонид Саввич, бывает. Не самая страшная ночь в жизни, – хмыкнул Гущин. Не удостоив эту реплику ответом, Зинченко сухо спросил: – В душ кто первый? – Вы командир, вы и первый, – улыбнулся Гущин. – Только посмотрите, чтобы мне полотенец тоже хватило. Если там на одного, скажите, я успею вниз сходить ещё попросить, пока вы там. Зинченко кивнул, снял галстук и ботинки, открыл чемодан, достал оттуда небольшой несессер и, вероятно, чистое бельё и вошёл в ванную комнату. Через несколько секунд он крикнул, что полотенец достаточно, а ещё через секунду послышался шум воды. Гущин успел снять с кровати покрывало, вытащить края одеяла из-под матраса, поставить телефон заряжаться и достать свой несессер, и только начал снимать ботинки, как Зинченко вышел из ванной. На нём были чёрные боксеры и белая футболка, и Гущин не смог сдержать глупой ухмылки. – Что-то не так? – Зинченко бросил грязную рубашку, носки и бельё на чемодан, расправил и повесил форменные брюки в нишу. – Да нет, извините, товарищ командир. Просто я вас в гражданском-то с трудом представляю, а тут… – Гущин сделал неопределённый жест рукой, и Зинченко внимательно посмотрел на свои трусы. – Пижаму с розовыми бегемотиками я на этот раз забыл дома, не обессудьте, товарищ стажёр, – Зинченко пожал плечами и забрался под одеяло. Гущин даже приоткрыл рот от удивления. – В душ идите, Гущин, – это звучало как приказ, и Гущин быстро скрылся в ванной. Когда он вышел, Зинченко бросил быстрый взгляд на его трусы и майку и хмыкнул: – Вы отчего-то сегодня тоже без пижамы. Гущин хихикнул, выключил верхний свет и залез под одеяло. – Всё, стажёр, отбой, – Зинченко выключил ночник со своей стороны кровати. Гущин несколько секунд повозился с будильником и тоже выключил свет. Зинченко заёрзал, устраиваясь поудобнее, а Гущин внезапно для себя самого спросил: – Леонид Саввич, а можно вам вопрос задать? – Один? – зевая, поинтересовался командир. – Ну… вообще-то два. – Давай. Но ровно два, поздно уже. Гущин зажмурился, хотя в темноте Зинченко всё равно не увидел бы его лица, и почему-то шёпотом спросил: – А вы когда по тросу ползли… ну, тогда… о чём вы думали? – Да господь с тобой, стажёр, ты книжек романтических перечитал? Если бы я думал о чём-то, кроме троса, я бы упал. – Совсем-совсем ни о чём? И страшно не было? Зинченко вздохнул и помолчал немного. – Было. Пока за штурвалом сидел. Потом вышел, корзины нет, трос один. И я понял, что всё. – Но решились же? – А это для Валерки. Я подумал, лучше будет, если я по тросу хоть немного проползу, ты из своей кабины увидишь и ему потом расскажешь. В том смысле, что я хотя бы попытался, а не просто сдох в самолёте, на котором без него улетел. А дальше уже думал только, как бы рука или нога не соскользнула, а то я канаты всегда ненавидел, ещё в лётном. Ну и как-то получилось. Я даже не понял, что дополз, пока меня Андрей за руку не схватил, я вперёд не смотрел. Зинченко замолчал. Гущин тоже не решался заговорить. – Давайте второй вопрос, стажёр, и спать. – Да я… забудьте, давайте спать, товарищ командир. – Знаю я твой второй вопрос, раз уж ты про Канву вспомнил, – Зинченко шумно вздохнул. – Я думал, ты забыл. Но раз не забыл, то я лучше отвечу, а то ты себе, наверное, с три короба напридумывал. Зинченко потянулся к ночнику и включил его. Гущин сощурился и быстро отвернулся, чтобы командир не заметил его пылающих щёк. – Не люблю в темноте разговаривать. И повернитесь, что вы как барышня. Я просто, стажёр, не понимал, жив я или нет. Все чувства как будто рубильником выключило. Я даже испугался, не инсульт ли. Мне надо было почувствовать, что я жив. Я бы Сашу поцеловал, но тогда бы мне по физиономии и от неё и от тебя досталось. Я и не раздумывал особенно, думал, сейчас тебя поцелую, ты мне нос сломаешь – и чувства вернутся. – Но я не сломал, – тихо сказал Гущин. – Но ты не сломал, – согласился Зинченко. Гущин закрыл глаза. – И сейчас бы не сломал. – Вот оно что, – Зинченко сел в кровати. – Вы меня не так поняли! – отчаянно выпалил Гущин. – Я не то, что вы подумали! Я не этот… Я вообще не хотел… у меня Саша… – Да я тебя понял, стажёр. Смелый ты парень. Я и вполовину не такой. – Вы не такой?! – Я, Гущин, я. И не только потому, что я старше, а просто – не такой. Давай спать, стажёр, завтра рейс. – Леонид Саввич. – М? Гущин заставил себя посмотреть командиру прямо в глаза. – Вы теперь откажетесь со мной летать? Зинченко вздохнул. – Только если сам попросишь. – А если не попрошу? Командир пожал плечами. – Значит, будем летать. – До следующей катастрофы? – Даже не шутите так, Гущин. – Я не шутил, товарищ командир. И вы меня поняли. – Понял. Но, во-первых, мне много лет, а во-вторых, мы живём в России. – И что? – Такие эксперименты, Гущин, в моём возрасте опасны. А в этой стране они опасны в принципе. Оба помолчали. – А если бы мы жили в другой стране, Леонид Саввич? Зинченко помолчал и едва заметно прикусил губу. – Мы в этой, Гущин, – он протянул руку и выключил ночник. – Отбой, стажёр. Это приказ.