Spot

До Юнги как-то туго и не вовремя дошло, что жизнь просто пошла по пизде. Началось всё с приезда лучшей подруги мамы из Пусана, и если к этому он был готов, то звездное появление её ебанутого сына вообще не в тему. Юнги почувствовал себя главным героем типичного кино, где топовый персонаж вроде бы топовый, а вроде на середине фильма выходит боком. Если бы он знал, что это нихуя не середина, а только заставка, то сделал бы вид, что его нет дома. И поебать на аджумму с сыном, они могут и в отеле переночевать. Когда тетушка слезно попросила поселить этого малолетнего долбоеба у себя под предлогом недоверия к современным общежитиям и близкого местонахождения университета, Мин всерьёз начал раздумывать о внеплановом переезде. Не то чтобы Чонгук его как-то бесил. Просто раздражал. Раздражал с самого детства своим доебчивым поведением и добротой, постоянным восхищенным «Я хочу стать, как Юнги-хён, когда вырасту» и чрезмерной активностью не по сезону. Но когда Юнги увидел его на пороге своего дома в амплуа бэдбоя и бунтаря, требовательно рассматривающего честно заработанную квартиру, в косухе и с гнездом по последней пидарской моде, то раздражение возросло ещё больше. На этот раз по другому поводу. Напыщенных и наглых малолеток он не любил больше, чем милашек. С такими не договориться без тяжёлой артиллерии. Юнги встретился с палящим взглядом Чонгука, который смотрел с вызовом и расслабленно, приглушенно ухмылялся. Мину стало не по себе, правда. Милый маленький Чонгук был раздавлен, поглощен изменениями и запрятан глубоко на тысячу замков в душе себя повзрослевшего. Юнги решил, что Чону нужна реабилитация. Он никогда не выделялся подвигами матери Терезы, но это тот случай, в котором нужно что-то делать. Он не мог позволить Чонгуку стать такой тварью, серьёзно, уж лучше притрушенный милашка, чем обкуренный ебарь без мозгов. Мину просто стало жаль аджумму. Можно же Юнги хоть раз в жизни побыть супергероем, почему нет. Мин убедился «почему нет», примерно на том моменте, когда Чонгук после отъезда мамы утром вместо чая или кофе предпочёл пиво. Взял его молча и без спроса, так незаметно, что Юнги увидел пропажу только под вечер. Неплохо было бы отпиздить донсэна жестяной банкой из-под алкогольного напитка до появления гематом и синяков, отметил он в мыслях. Наглость являлась тем качеством, которое он ненавидел в людях слишком сильно. Потом эта малолетка опять захотела заявить свои права на его еду, пойло и в целом всё находящееся в квартире. Юнги понимал, что так как он теперь здесь не один, то нужно немного сменить обороты и делиться. Этого он не любил больше всего. Будучи натурой жадной и бережливой, Мин с гаммой негативных чувств «отдавал» Чонгуку свой любимый диван, освобождал место в шкафу и ванной. Чужая зубная щётка уже казалась ему дикостью и не по формату, а о будущем Юнги решил не думать — для своего же добра и блага. Ситуация немного разрулилась после поступления Чона в университет, куда он пошел в таком же виде, в котором и увидел его Юнги. За неделю присутствия в новой обители, он успел потрепать нервы, но в результате-таки получилось договориться. Не без подзатыльников и повышений тона, конечно. Чонгук был по сущности своей парнем активным и прямым, и эти два качества — единственные, которые остались у него с детства. Лучше бы и они не оставались. Юнги не очень нравилось просыпаться посреди утра из-за чересчур громкой зарядки Чона и того, как он собирается на пробежку. И ощущать на себе пристальные взгляды тоже на так себе. Этого он не понимал. Нахуя так пялиться, вот правда. Будто оценивает, пытается что-то проследить в нём. Да, окей, Юнги сильно поменялся с их последней встречи, но это не значит, что за ним надо наблюдать подобным образом. Видимо, Чон наивно полагает, что эти гляделки незаметны. Парень принял решение послать Чон Чонгука и его замашки крутого старшеклассника нахуй, потому что его абсолютно не ебет, что там о себе возомнил зеленый пацан из Пусана. Решать проблему надо по степени её появления; тем более, если на неё совершенно и всецело похуй. Мин Юнги был вполне себе нормальным парнем со своими тараканами в голове, заставляющими его думать только о работе, репе и тленности бытия. С ним можно было обсудить всё, что угодно: начиная с участников «Show Me The Money» и нового коллаба Дрейка с Уикендом, заканчивая определенными интегралами и свойствами экзопланет. До знаний Намджуна ему было как Хосоку до Джей Зи, но тоже не так уж и запущенно. Порой он спрашивал себя: «какого тогда хрена ты работаешь барменом?», ответом служила тишина. Такая же пустая, как и его голова в рабочую смену, когда из клиентов только тупо хихикающие девчонки, заказывающие «Секс на пляже» или «Маргариту». В принципе, у него нормальная зарплата, и вынести из работы можно не только запах чужого перегара, а и истории, с которых потом, как больной на синдром Ангельмана, ржет Намджун. Минусы присутствовали лишь в приставаниях со стороны некоторых особо веселых и самоуверенных посетителей, но этот минус скорее можно отнести к внешности Юнги. Да, он мужик со стержнем внутри, которым рисует себе репутацию. Стержень такой, что не стереть никаким ластиком. Да, голос как у него не услышишь у курящего с огромным стажем — с ним только в секс по телефону или в рекламу чего-то типично сурового и мужского, например геля для бритья или дорогой иномарки. Мин осознает то, что визуально его принимают только за симпатичного парня, немного не типичного, но похожего на айдола. Такого себе грубо матерящегося, курящего и умеещего зачитывать рэп как самый отпетый американский хип-хопер, айдола. И сам он ощущал кайф от такого контраста в себе, чувствовал себя неформальным, не поддающимся стандартам. Его устраивала собственная худоба, схожесть с томбоями и этими сопливыми певцами, потому что на окружающих было плевать. Если убрать хронический похуизм и пессимизм Юнги, то всё в его жизни не так уж и плохо. Но Чонгук почему-то напомнил Мину о том, что в ней мелькают и проблемы, нервотрепка, неудачи. У него они постоянны — не проходят мимолетно, а врываются тусклыми пятнами без возможности вывести или отстирать. Бесследно и бесповоротно. Юнги не волновал мелкий сопляк ни на грамм, он будет у него проживать некоторое время. Да, раздражает, но ведь Мин тоже был в таком возрасте и вел себя похоже, хоть и не так нарвано и вызывающе. Ну, ничего, подчеркнул парень, его ещё просто хорошо не пиздили. Юнги нихуя не привык, что пока он сидит у себя в комнате за написанием новой читки, из гостинной доносится голос ДжиДрэгона. Он не имеет ничего против, песни Квон Джиена сносны даже для его музыкального вкуса, но всё это излишне напрягает. Хочется прежней стабильности. Стабильностью и не пахнет подавно. Какая к черту стабильность, если Чонгук в один прекрасный день, после трёх недель их общего проживания, привёл в дом какого-то дружка, вроде Тэхена, оправдываясь, мол, ты говорил не приводить в дом баб, о друзьях и слова не было. Тогда Мин всё равно схватил за шкирку этого миловидного мальца, который был крупнее самого Юнги, и вытащил в подъезд с отцовскими словами «Чтобы я здесь больше не видел». Свирепый взгляд Чонгука Юнги будет помнить ещё долго. Это можно было назвать ссорой, хоть они с ним даже друзьями не назывались, потому что Чон ушёл вместе с этим Тэхеном. Юнги поймал себя на мысли, что волнуется, и ощутил очередной надвигающейся пиздец. У него даже номер его не имелся. Какого он вообще волнуется за этого пиздюка, он сам не знал. Ахуй Юнги был столь велик просто потому, что он ни из-за кого не парился примерно с того момента, как мама заболела, и случалось это не позже его выпускного. В подобных случаях, в которых Мин не мог разобраться в себе, помогало две вещи: либо Намджун в роли психолога, либо алкоголь. А если соединить, то оздоровление у Юнги по двойному тарифу. Намджун тогда немного поныл и поворчал, жалуясь на черствый характер Мина, не давшего ему «культурно провести время в компании Сокджина». По покрасневшей шее было видно, насколько тесно он общался с иным. Так как Намджун есть Намджун, он ржал с всей путаницы, случившейся у друга. Под конец он отпил соджу из банки и по-философски изрек: — Поздравляю, твоя асексуальная задница теперь официально гейская. Ким был отпизжен подушкой как типичная девчонка на девичнике и обвинен в стопроцентном пидарстве, но не остановился, заливая своими словами свинец в уши Юнги: — Я не узнаю похуиста Шугу, с которым с пеленок вожусь. У тебя с этим малым давно всё запутанно. Со стороны не видишь — не пизди. В результате Ким остался у друга до утра, чисто из-за желания посмотреть на то, как изменился Чонгук за всё это время. А Юнги лежал на кровати, размышляя над всем сказанным за этот вечер и предполагая, к которому часу придет младший, если на часах уже почти два ночи. Чонгук вернулся в четыре — пьяный, взъерошенный и «готовый к подвигам», как типичный первокурсник, не умеющий нормально пить. Он заявил о своем присутствии очень громко, въебав неповинной двери с ботинка, так как ключей у него не было, и позвав Юнги по имени. Блондин ещё не успел заснуть, поэтому через минуту донсэн был грубо заткнут и впихнут в прихожую. От него несло перегаром, а при включенном свете Мин заметил на шее красные пятна. И как только Юнги открыл рот, чтобы спросить у Чонгука, что это за цирк, младший обнял его и прижал к себе так, что у Мина не то чтобы дар речи пропал — просто воздух в легких неожиданно кончился. Если бы не бурчащий Намджун, то Юнги не знает, что произошло бы. И, по правде, знать не хочет. Он словно пригвоздился к стенке, когда брюнет затуманено посмотрел на него, так насыщенно и непонятно, что Мин предпочёл просто уйти обратно в комнату, захватив с собой и оскалившегося Кима, который, падла, до утра пилил Юнги нечитаемым взглядом и периодически переводил его на дверь с слишком загадочным видом. Будто он знал что-то такое, чего не знал Юнги, и говорить не собирался. ‌ ‌Под утро Чонгук не извинился. Ходил, ссутулившись, проспал пробежку и первую пару, фыркал и игнорировал Мина абсолютно. Не то обижался, не то похмелье било в голову, но Юнги даже понравилось, что его никто не трогает и ничего не говорит. ‌ ‌Так продолжалось до тех пор, пока Юнги не надоело. Вроде бы всё так, но у него не получалось. Он не верил сам себе, но игнор этого мелкого бесил. Бесил похлеще выебонов и гляделок, и даже чужой щетки возле своей, серьёзно. Факт того, что перед ним даже не извинились за все психи и цирк, тоже напрягал. Он за него, Чонгука, вообще-то волновался. Чон об этом знать не знает. Но суть не меняется. Чонгук переигрывал. Он и так не походил на человека, умеющего изобразить хорошего актёра, ибо Мин раскусывал его мгновенно. По крайней мере, он так считал. А позже осознал, что нихуя не разбирается в людях и Чонгука вообще, оказывается, выдавал за другого человека. Если бы не его любопытность, всё было бы отлично. Не надо было рыться в его вещах на столе, пока он в душе, думал Юнги. Просто потому что тот старый жёлтый рисунок нихуя не облегчил ему жизни. Блядский детский рисунок. Ладно, пусть это был бы просто каляка, а ведь там был он, Юнги, с Чонгуком. Какого черта Чон хранит его? Возле рисунка лежал какой-то блокнот, тоже старый на вид, с драными краями и переплетом. Блять. Юнги итак ахуевший от жизни, после открытия этого блокнотика понял, что это был не ахуй, а так — удивление. А вот теперь это действительно он. Гребанный дневник. Должно быть смешно. Какие, блять, парни заводят дневники, ну правда. Особенно дневники, в которых записывают: «25 марта 2011 год Чёрт, я не знаю, что делать. Сегодня уехал Юнги-хен и, скорее всего, навсегда. Я не хочу оставаться один. Настроение ужасное, блин, ну что со мной такое?» «28 марта, 2011 год Я понял, что не так. Дело не во мне, а в Юнги-хене. Я всегда хотел стать таким, как он, но теперь я просто хочу быть с ним. Я влюбился в Юнги-хена. Родители же не узнают, значит можно, да ведь?» Юнги посмеялся бы, потому что подобное старье забавляет, если бы не один нюанс: Чонгук до сих пор хранит всё это. Будь Мин на его месте — выкинул бы к чертовой матери и не вспоминал. Да и зачем хранить вещи, связанные с человеком, который тебя, как понял Юнги, раздражает. Он запутался. По закону жанра, как во всех фильмах, именно в этот момент из душа вышел Чонгук собственной персоной. Юнги только сейчас обратил внимание на тело младшего и был, мягко говоря, ошарашен. Откуда такие мышцы в таком возрасте, он ведь только первокурсник. Мин должен завидовать загорелому подтянутому прессу и развитым на заебись бицепсам, потому что в свои 25 его тощее тело походило на бабское и анорексичное. Завистью и не пахло. Юнги просто нравилось, и он готов был въебать себе чем-нибудь тяжёлым, чтобы избавиться от этого чувства. Виновато отсутствие секса или хотя бы дрочки, успокаивал он себя. Ах да. Чонгук. На его лице читался такой шок и растерянность, что Юнги это даже позабавило. Младший попытался выхватить блокнот из рук, но Мин всячески запутывал их за спиной. — Не объяснишь, что это за хуйня? — Юнги не был зол или напряжен, а, по правде, также растерян. — Аналогичный вопрос, — брови младшего немного нахмурились в преддверии бури. — Кто, блять, разрешил тебе трогать мои вещи, а? Отвечай. — Начнём с того, что это моя квартира, — Мин как-то неубедительно посмотрел на Чонгука и сглотнул. Взгляд брюнета опять поддевал и посылал табун мурашек по позвоночнику. — Я имею право брать в ней всё, что захочется. И ты, сопляк, не имеешь права мне указывать. — И что теперь? — младший начинал злиться, огонь во взгляде возрос. Он резко прижал Юнги к стенке, возмущая и при этом выводя из прострации прямо как в ту ночь, когда младший пришёл пьяным. — Будешь смеяться надо мной, да? Ты ведь с самого начала всё знал, просто прикидывался похуистом. А я знаю, что ни черта тебе не всё равно, ясно? Мин так и не понял, в чем его обвиняют. То ли из-за прострации, то ли из-за давления. Но хотелось это просто прекратить. — Слушай, — Юнги начал чувствовать странные изменения, когда младший свирепо дышал на ухо и сильно держал его за грудки. — Я не знаю, о чем ты там пиздишь и у меня нет ни единого желания разбираться. Я устал. Сделаем вид, что ничего не было. И давай без выебонов своих, потому что они надоели жутко. Нам ещё жить и я не хочу трепать нервы ни себе, ни тебе. Юнги всё равно противоречил себе и собственным словам. Окей, младший, к удивлению, немного изменился в характере и, по представлению Юнги, стал «паинькой». Смешно, а правда. Не было заебываний и наглости, и Мин поймал себя на мысли, что в Чонгуке ему нравится не только тело, а потом прибил эту мысль выдуманной мухоловкой. Но эти гляделки не прекратились также, как и мысли Юнги на счёт того блокнота и рисунка, хотя тему было сказано закрыть им же. Намджун опять заделался в пророки и сказал, что это всё «земное притяжение». Юнги вспомнил, какие у того были оценки по физике в школе, и послал его нахуй. — Ты взрослый парень, который строит из себя крутого и независимого, — очередной сеанс психотерапии начался с заеба. — А на деле ты как запутавшийся ребёнок. И скорлупа твоя настолько твердая и старая, что ты не готов. Ты просто боишься. Можешь обижаться, но пацан прав — тебе ни черта не похуй. Просто делаешь вид. Хватит. Признайся. Мину хочется отмотать время назад. Все эти консультации Намджуна ещё больше путают. Зачем он вообще его слушает, если от этого ещё хуже. Ким ведь знает, что он, Юнги, не силён в намеках. Он привык к прямоте. Юнги окрестил Чонгука пиздецом, потому что именно из-за него блондин больше всего использует это слово. Как-то выйдя ночью в туалет, он увидел, что в ванной включён свет. Дверь не была заперта, лишь немного приоткрыта, и, подчиняясь неведомому чувству, Юнги заглянул туда. Ну, подумаешь, принимает душ парень, подумал Юнги, пусть себе моется. Это пока Мин не услышал подозрительный скользкий звук, который не прекращался. Ему в один момент чуток поплохело, особенно когда по душному помещению раздался приглушённый стон. Юнги не замечал в себе извращенных наклонностей, но, как загипнотизированный, слушал эту симфонию откровенно пошлых звуков и возбуждался. Фантазия подкинула образ разгоряченного младшего, опершегося на стену широкой спиной, напряженного и влажного. Он двигал рукой по вставшему члену, скользя вверх-вниз и размазывая капли воды и смазки по всей длине, смыкая пальцы всё крепче и выдыхая громче, чем до этого. Юнги представил, как он закусывает губу в преддверии оргазма, чтобы избавиться от стонов, и начинает быстро водить по стволу ладонью, сильно нажимая на покрасневшую головку, несдержанно открывая рот в немом стоне и щурясь от ощущений. Последний стон, самый громкий, говорящий о том, что Чонгук кончил, отрезвил Юнги. В туалет совсем перехотелось — было желание только побыстрее лечь в постель, чтобы забыть этот припадок и списать всё на плохой сон. Судя по приподнятым шортам Мина и отголоскам будоражащих стонов в голове, его ждёт очередная ночь без сна — на этот раз с рукой под одеялом, в боксерах. Об этом инциденте он не расскажет Намджуну точно. *** — Я пидорас, — многозначительно и самокритично, зато кратко и ясно. Юнги обещал себе, что не расскажет ему ничего, но он всегда врал сам себе, так что… — Я уже жду, когда вы потрахаетесь, — Намджун привычно отмахнулся от летящей в него подушки и заулыбался по-гадски и загадочно так, как умеет только он. — Джин поставил на три недели, я — на две. Если я выиграю, с него минет. Хотя, я думаю, что и одной хватит. Юнги никогда в жизни не думал, что дойдёт до того, что его друзья будут спорить на отсос, за сколько он переспит с первокурсником, ещё и тем самым «маленьким Чонгук-и». Стало как-то тоскливо, потому что Намджун — самый, что ни есть, Фрейд и Ванга в одном флаконе. Но ведь все люди ошибаются. Когда Чонгук позвал его смотреть «Гражданку», Юнги почему-то согласился. Будучи ярым любителем Марвел, трудно было отказаться от такого. Брюнет по-подростковому натыкал подушек на полу «для удобства» и взял несколько закусок, даже колу заранее купил. Юнги это всё напоминало пародию на мыльную семейную комедию, в которой младшие члены семьи устраивают киносеанс с поп-корном и прочей отравой. Любовь к супергероям дала своё, и Мин действительно втянулся в атмосферу, время от времени дергая чипсы. Ему по-детски было интересно, что случится прямо после разговора Тони Старка с Черной Вдовой. И он абсолютно забыл о присутствии кого-то ещё в комнате. Когда рука Чонгука легла на его бедро, фильм как-то резко перестал быть интересным и увлекательным. Юнги, конечно, виду не подал, но всем своим нутром поджидал, до чего же дойдёт младший. В Мине боролось два желания: влепить Чонгуку по лицу или откинуться на подушку, потому что было чертовски будоражаще. И он сам не знал, к чему склоняется больше. Брюнет, скорее всего, окончательно охуел, ибо его ладонь передвинулась выше и сжала бедную ляжку так интимно, что Юнги хотелось промычать — ему на самом деле приятно. Блондин не думал, что он мазохист и даже не догадывался, что Чонгук настолько самоуверенный. Разве что немножко. Мин предпочел не смотреть на Чонгука, он и так чувствовал этот пристальный взгляд, от которого каждый раз становилось не по себе. От него ждали реакции, и, скорее всего, бурной. Чонгук не так прост, как казалось Юнги. Или это просто он такой слепой и туподоходящий? Брюнет на самом деле очень странно на него действует; два месяца назад Мин считал себя полным асексуалом и эгоистом, плевал на всех и всё, думал только о работе, алкоголе и сне. А что теперь? Теперь он сидит в компании первокурсника, который раздражал его с самого детства, и ловит кайф от того, что тот лапает его. Как же внезапно может измениться всё в жизни из-за одной случайности, подумал Юнги. Поразмышлять над всей этой лабудой хотелось ещё, потому что ему это нравилось, но рука Чонгука стремительно подвинулась к его паху, и Мин всё-таки перевёл озадаченный взгляд на Чонгука. Лучше бы он просто продолжал делать вид, что ничего не чувствует, потому что стало, блять, ещё хуже. Нет, серьёзно, что эта малолетка сделала, чтобы так действовать на Юнги? Как вообще можно так смотреть. Мин впервые в жизни сравнил себя с куском мяса, ибо Чонгук действительно походил на изголодавшегося сокола, стервятника, орла, да кого угодно. Терпеть это было невозможно. Бум. Чонгук повалил Мина на пол под аккомпанемент звуков бойни и ударов стали о что-то тяжёлое. В эту минуту Юнги не волновало ни его предрассудки, ни кино, ни выпавшие из пачки чипсы. Губы Чонгука были до безумия мягкими и теплыми, обветренными на краях и чуть суховатыми, но Юнги не помнил, когда его так уносило от одного лишь поцелуя. Ощущения привычные, но казались новыми для Юнги, потому что он не мог сказать, что кто-либо когда-нибудь целовал его с такой отдачей. Чужой язык проник в рот, и блондин поджал пальцы на ногах, жадно выдыхая в губы младшего и жмурясь. Влажная горячая плоть прошлась по ротовой полости, исследуя щеки, и двинулась по зубам, пока Юнги не ответил на поцелуй, переплетая их языки и дурея от интимности момента. Тонкая дорожка слюны пошла по щеке, увлажняя поцелуй и прибавляя характерных откровенных звуков, от которых Юнги начал нехило возбуждаться. Чонгук целовал отчаянно и чувственно, глубоко проникая в рот, с напором и жаждой, будто они под водой, а рот блондина — единственный источник кислорода. Пока язык младшего мучил губы и щеки Мина, руки в наглую легли на бока под растянутой футболкой, проходясь по втянувшемуся животу и выпирающим ребрам, и блондин плавился от прикосновений, чувствуя себя глиной в руках умелого мастера. Юнги знал, что будет долго материть себя за всё происходящее, за слабость и моральную слепоту, но это будет потом — сейчас он материл только руки Чонгука, которые подняли его футболку для большего доступа и контакта, и его самого. Внутренний голос шептал, что нужно это прекратить, мол, эй, Юнги, ты же мужик, а не баба какая-то, чтобы под малолетками разными лежать, но он приглушился также быстро, как и Мин закинул ноги за спину брюнета, и ему было похуй, что со стороны он был похож на самую настоящую школьницу, текущую от петтинга через одежду. Чонгук отстранился, разрывая тонкую ниточку слюны, тяжело дышащий и растрепанный, всё ещё давящий на бока Юнги своими ногтями. А Мин лежал и хуел от осознания того, что у него встал, и ткань шортов четко обрисовывала бугорок, соприкасающийся с домашними штанами Чонгука, в которых чувствовалось такое же тугое, натянувшееся напряжение. Младший посмотрел на их состояние внизу и внезапно проехался пахом по шортам блондина, заставляя подавиться воздухом и судорожно обхватить его талию ногами от неожиданности, сближая и прижимая к себе сильнее. Юнги немного откинул голову назад, потому что имитация секса возбуждала больше и чувствовалась очень остро его отвыкшим от прикосновений телом. Чонгук в конец охренел, пиявкой впиваясь в его чувствительную шею, не щадя, кусая тонкую кожу и вылизывая ключицы с отвратительным хлюпающим сопровождением. Мин ощутил, что нифига ему не легче — член в боксерах давил и твердел с каждым прикосновением брюнета к многострадальному животу, каждым мощным толчком в пах и укусом на шее. Казалось, будто яремную ямку залили лавой — поцелуи Чонгука оставляли невидимые ожоги, впитывались под кожу клеймом, которое наверняка выцветет на следующий день. — Не волнуйся, хён, — Чонгук говорил тихо, но глубоко и проникновенно; голос осип от возбуждения и поменялся до неузнаваемости. — Я не буду трахать тебя сегодня. Но это сегодня. Юнги собирался, было, возмутиться, но младший жестко ухватился за его бедра, сокращая расстояние между собственным лицом и открытым прессом, проводя теплую дорожку по груди прямо к пупку и ныряя туда языком, заставляя блондина ещё больше напрячься и сжать губы в избежании плохо скрываемого стона. Брюнет резво развязал завязку на шортах и начал медленно стягивать их вместе с нижним бельем, паля Юнги взглядом и пошло улыбаясь, без стеснения сжимая головку чужого члена и мучительно медленно надрачивая. Мин покраснел. Он не помнил, когда краснел в последний раз, но это ужасно. Юнги не виноват, что перед ним устроили порно-шоу с его же участием. Ему никогда не нравились игры, а развлечения в сексе, когда он на грани и готов позорно кончить, — тем более. Блять. В дверь кто-то позвонил, заранее нарекая себе жизнь в длинных мучениях и наказаниях, и Юнги уже точно знал, кто это. Темп руки Чонгука ускорился, сжался вокруг члена и надавил на яйца, скользя даже быстрее, чем Юнги во время дрочки, и он ощутил, что улетает, когда язык дразняще пощекотал уретру и полностью облизал головку. Мин кончил под грубое намджуново «Мин Юнги, открывай», пачкая губы Чонгука и его руку, а Ким тем временем грозился выбить дверь, но Юнги было плевать. Он лежал весь липкий, мокрый, вспотевший и сломленный, с поднятой до подбородка футболкой и спущенным низом, который надел на него обратно Чонгук. Намджун пришёл вместе с Джином с пакетами, забитыми едой и алкоголем, в руках. Увидев его вид, они многозначительно переглянулись и поинтересовались, где Чонгук, на что Юнги ответил, что он в душе. От осознания того, чем там занимается Чон, внутренности скручивались в нечто. — Я ведь выиграл, да? Юнги отметил, мол, да, все люди ошибаются. Все, кроме Намджуна. *** Блондин чуял очередной надвигающейся пиздец. Он вышел на работу в ночную смену, потому что хотелось забить голову чем-то ещё, кроме проблемы под именем «Чон Чонгук». Ничего интересного и нового — из посетителей в основном молодежь и «самцы», ищущие жертву на ночь оценивающим взглядом. Юнги не имеет ничего против, но это до тех пор, пока одной из жертв не становится он сам. Очередной мажор с начесом и духами такими, что за километр гасит, сделал попытку подкатить к нему под конец смены, на что был вежливо послан. Это не сработало, потому что мудак попался конкретный, с заебами и напором. Он положил свою руку на кисть Юнги, и блондин уже собирался высказать ему парочку милых, но злое «Убери от него руки» избавило его от такой возможности. Возле барной стойки нарисовался Чонгук, непонятно откуда взявшийся, и схватил этого мудака за пиджак сильной хваткой. Сработало, но через минуту их разговора эти двое ушли на выход, и говорило это о приближающихся разборках. Ладно, подумал Юнги, ничего серьёзного из-за какого-то там бармена не будет. За него не дерутся тупые мажоры, на счёт Чонгука он был не уверен. Он вышел из клуба с восходом солнца и заметил знакомую косуху. Младший разговаривал с тем самым Тэхеном, который взволнованно повторял, мол, тебе нужна помощь, он до дома сам дойдёт. Мин обратил внимание на лицо брюнета и понял, что за помощь ему нужна. Он разозлился. — Какого хрена, Чонгук? — Юнги подошёл близко и смотрел, нахмурившись. — Ты опять устраиваешь представление одного актёра? Зачем было провоцировать драку, если можно просто послать его, и он съебался бы. — Дома поговорим, — Чон выглядел таким же злым, но усталость и боль взяли своё, поэтому он быстро попрощался с другом и пошёл домой вместе с Юнги. По приходу в квартиру выяснять отношения не хотелось от слова «совсем». Включив свет, Мин посмотрел на лицо Чонгука и вздохнул: рассеченная бровь, разбитая губа, синяки на скулах. Нужно было всё продезинфицировать. Он кинул Гуку через плечо «Иди в мою комнату, тормоз», а сам направился на кухню в поисках банальных перекиси, зеленки и пластыря. Брюнет сидел смирно, молча наблюдая за хеном, обрабатывающим ссадины, и время от времени морщился от неприятного жжения. — Не смотри на меня так, — Юнги продолжал сосредоточенно давить ватным диском на бровь. — Это напрягает. Я не собираюсь извиняться и благодарить, так что можешь не стараться. — Почему ты такой вредный? — Чонгук, скорее всего, решил заебать старшего окончательно, но Юнги не улыбалось болтать по душам в шесть часов утра. — Что тебе не скажи, всегда грубишь. Заебал уже со своим характером. Перестань притворяться. — А ты заебал со своими обвинениями, — Мин начал медленно, но верно закипать, размазывая жгучую жидкость по окровавленной губе. — Не нравится что-то — на выход. Буду ещё под разных малолеток прогибаться. До Юнги не сразу дошел смысл брошенной фразы, но Чонгук имел слишком хороший слух. Он оскалился как настоящая гиена, будто насмехаясь. — Да неужели? — Язык мимолетно пробежался по замершим пальцам на губе, а в следующую секунду втянул их в рот, посасывая. Юнги сглотнул и задрожал, ощущая прилив возбуждения к паху. Плохо дело. Этот уровень пиздеца можно назвать крайним, потому что Юнги совершенно точно понимал, что быстрым петтингом это всё не обойдется; нет, взгляд Чонгука здесь не причем. Дело в самом Юнги. Ему слишком хочется. Блондин заебался. Заебался брезговать, прикидываться, скрывать свои желания и делать вид, что это неважно. Нихуя всё это не неважно. Сейчас, вытаскивая мокрые пальцы из чужого рта и расстегивая ими собственную мятую рубашку и брюки, он чувствовал, что освобождается. Теперь можно всё, ему плевать. Плевать уже по-настоящему. — Если скажешь еще хоть слово, — Юнги толкнул улыбающегося брюнета на кровать и оседлал его бедра, — я разъебу тебе губу окончательно, а потом трахну в рот так, что ты неделю на парах молчать будешь. — Звучит заманчиво, — Чон впился в губы блондина требовательным поцелуем, чувствуя боль, но заранее зная, насколько старший дуреет от вкуса чужой крови во рту, когда их языки переплетаются. Это того стоит. Руки Чонгука были теплыми и искусными, и именно они заставляли Мина сдерживать стоны и рваные выдохи, когда ладони проезжались по животу и пересчитывали ребра под тонкой кожей, а пальцы нажимали на ямочки на пояснице, оставляя красные полумесяцы от ногтей и впивались в бока стальной хваткой до синяков. — Сколько можно, — проворные пальцы пробрались под полоску брюк и проникли в боксеры, царапая поджавшиеся округлые ягодицы, — Я хочу слышать тебя, хён. Я ведь вижу, что ты с ума сходишь и сдерживаться тяжело. Так почему ты… — Затк… Ох, бля-ять… — один из пальцев прижался к напряженному кольцу мышц, пытаясь протолкнуться вовнутрь и специально надавливая ногтем. — Чон Чонгук, ты маленький уеб-бок… — Я только начал, хен, — младший приподнялся, стягивая миновы брюки окончательно и кусая его за мочку уха, опаляя влажным горячим дыханием. — У тебя такая бурная реакция от одной лишь подушечки пальца. А теперь представь, какого будет, когда я войду в тебя своим членом, м? Ты будешь стонать как самая настоящая шлюшка, Юнги-я… — Не дождешься, — Юнги, вопреки своим словам, открыл рот, судорожно всхлипывая, и насаживаясь на растягивающий его палец. — Так не пойдет, — Чонгук взял тюбик успокаивающей мази, принесенный Мином в оздоровительных целях, и хорошенько надавил геля на свободную руку, ныряя ею под чужие боксеры, в которых стало еще теснее. — Нам нужна смазка, чтобы тебя растянуть. Тш, не сжимайся так, я же могу не выдержать и сделать это без подготовки. Брюнет смазал пульсирующий вход и свои пальцы, входя уже двумя фалангами и двигая ими между шелковистых стенок, пока Юнги от бессилия уткнулся в его шею, тихо постанывая и сжимая чонгуковы ключицы зубами, пытаясь отомстить. Он хотел отомстить за весь тот пожар, творящийся сейчас внутри него и внутри его задницы, за все те мысли о Чонгуке, которыми была забита его голова. — Я знаю, что ты следил за мной тогда в душе, — Чон прошептал это так неожиданно, что Юнги готов был сгореть от стыда за себя и своё любопытство. Скулы покрылись пунцовыми пятнами. — Если бы ты только знал, как мне хотелось трахнуть тебя, когда я слышал твои стоны из комнаты. Чтобы ты знал — подушка не помогает. Блондин хотел, чтобы Чон заткнулся, потому что если он не прекратит, то Юнги точно сварится. Он не понимал, как вообще можно такие вещи произносить настолько пошло и откровенно. Третий палец заставил Мина непроизвольно чертыхнуться и сжать грудь Чонгука. Ему было больно, но вся острота и осознание того, чьи это пальцы, перебивали все неприятные ощущения с корнем. Новое испытание для выдержки и терпения Мина началось после того, как брюнет стянул с него нижнее белье, напоследок потянув за резинку, чтобы та ударилась о нежную кожу. Юнги зло чертыхнулся и дернул мокрую майку Чонгука вверх, требуя избавиться от одежды тоже. Не ему же одному здесь сидеть обнаженным в провоцирующей позе. Брюнет недовольно цокнул, но подчинился, оголяя горячее юношеское тело, по которому непроизвольно прошлись ладони Юнги, наслаждаясь мышцами и рельефом под ними. — Потом наиграешься ещё, — младший подвинул блондина ближе к своему прессу, чтобы освободиться от давящих на достоинство джинсов и боксеров. — Ах… Гук… хм, — Юнги простонал громче, чем до этого, возбуждая Чонгука до предела; младший без разрешения прижался твердым членом к колечку мышц, не проникая внутрь, но обводя круги головкой вокруг, от чего Мин плавился, прикрывая глаза из-за эмоций и чувств, переполняющих его. Блондин сам непроизвольно начал тереться ягодицами о ствол, прогибаясь в спине и открывая больше доступа к телу. Надоевшая рубашка валялась на полу возле остальной одежды. Брюнет наслаждался открывшимся видом и откровенно кайфовал: его любимый хен, разнеженный и непозволительно открытый, упирающийся руками в его грудь, выдыхающий какие-то ругательства и его имя. Хотелось ощутить его полностью, окончательно прогнуть и дать ему открыть себя настоящего. Неслабо шлепнув по упругим ягодицам несколько раз под возмущенные вздохи Юнги и впившись в них пальцами, Чонгук развел половинки в стороны и последний раз провел по растянутому входу фалангами. На пробу. — Да хватит у… — застыв на полуслове, Юнги широко открыл рот в немом крике, откидывая голову назад, когда направленная головка начала погружаться в его задницу, перепачканную в смазке и отвратной мази с лечебным запахом. По спине прошел табун мурашек от смеси распирающего чувства наполненности и крайней степени возбуждения. Всё это было настолько невероятно, что Мин поджал пальцы на онемевших ногах и провел красные, раздражающие кожу дорожки по груди младшего, который сипло простонал, заставляя блондина чуть ли не кончить. Контраст жара и боли туманил его. — Черт, хён… — Чонгук зажмурился и сильнее сжал руки на ягодицах, толкаясь в поисках простаты. Член в таком положении вошел полностью, растягивая стенки входа ещё больше и выбивая из Юнги воздух. — Ты такой узкий, влажный и горячий, а-а… Блять, как хорошо… — Да закройся ты уже, — блондин чуть приподнялся и сразу же насадился, чувствуя резкую вспышку наслаждения. Сдержать рвущийся наружу громкий хриплый стон не удалось, так как это было настолько внезапно и ярко, что у Мина закружилась голова. Чонгук рывком поднял таз, вгоняя член на всю длину, чтобы проверить реакцию хёна, которая была даже более оправданной, чем он ожидал. Брюнет сходил с ума от узости и тугости стенок, обхватывающих его член, и не мог поверить, что это вообще происходит в реальности: тот самый Мин Юнги сейчас чуть ли не кончает с его членом внутри и стонет своим невъебенно низким голосом именно его имя так хрипло и отчаянно, и именно его просит двигаться. Головка с каждым разом била точно по простате, раздражая внутренности и давая узлу возбуждения внизу живота волю. Юнги думал, что член внутри разорвет его, потому что размеры младшего и так были больше среднего, а та сила, с которой он вбивался в его задницу, не давала свободно вдохнуть. Удовольствие было острым и поражающим полностью, а Мин чувствовал себя заправской шлюхой, которой вертят на члене как хотят, шлепая по заднице и собственнически сжимая за талию. Самым отвратительным было не это, а то, что он получал моральное, физическое удовлетворение от этого. Или дело просто в Чонгуке? Брюнет решил снова морально помучить хена, нарочно замедляя темп и нежно двигая руками вверх-вниз на боках Юнги, и не думая ускоряться. Заведенный и взбешенный блондин возбуждал его ещё больше. — Чон Чонгук, — прошипел Мин через зубы, тяжело дыша и выглядя совсем не доброжелательно. Так, как и нужно Чону. — Если ты сейчас же не начнешь двигаться, то я… — Ничего ты мне не сделаешь, — Чонгук поменял себя с блондином местами, шустро закидывая его щиколотки на свои сильные плечи и практически складывая его в два раза. — И ты сам прекрасно знаешь, по каким причинам. Возмутиться и нагрубить Юнги не дал член, проникший под таким углом слишком глубоко и резко. Мину действительно хотелось узнать, что с собой делает Чонгук, чтобы вот так вот крышесносяще действовать на него. Ведь будь кто-нибудь другой на его месте сейчас, блондин показался бы импотентом и тем асексуалом, которым и был. Чон стал первооткрывателем эрогенных зон Юнги, когда, сложив его в неведомое нечто для лучшего проникновения, поцеловал под коленкой и поставил на этом месте засос, вызывая у Мина настоящую бурю эмоций. Юнги казалось, что этот малолетний черт успевает везде: и выбить из него желанный стон своим ахуенным членом, и сделать из его битых бледных коленей собственный фетиш, и оставить на шее парочку компроматов на сегодняшнюю ночь, из-за которых Юнги задыхался, так это давяще и ахуенно ощущалось. — Чонгукк-и… — Мин простонал детское прозвище Чонгука и прогнулся в спине до боли и хруста, когда младший начал быстро надрачивать ему, слишком мощно толкаясь. Голос его был таким нежным, осиплым от возбуждения и вытянутым из-за наслаждения, что брюнет просто не выдержал и кончил вовнутрь хена, сжимая его бедра до ссадин с доведенным «Юнги-я». Горячее семя внутри и рука, искусно доводящая блондина, заставили его взорваться и скрестить ноги на шее младшего, вытягивая носки и сжимаясь в оргазменной судорге. Чонгук аккуратно вышел, перекатываясь на другую сторону кровати, чтобы нормально отдышаться. Оба лежали потные, мокрые, измученные и уставшие. Юнги просто охуел, когда липкий голый Чонгук прижал его за плечи к себе и поймал губами скатывающуюся с виска капельку пота, образуя поцелуй с нарушающим тишину чмоком, из-за которого Юнги немного… — Серьезно? — Чонгук беззаботно рассмеялся и прижал Мина ещё сильнее. — Мы только что трахались как порно-актеры, а ты смущаешься из-за банального невинного поцелуйчика? Я тебя обожаю, хен. После этих слов стало как-то тепло на душе, и Юнги не помнил, когда последний раз ощущал такое умиротворение на душе. Это определенно что-то значило. Мин обратил внимание на свою рубашку, валяющуюся на полу, и заметил выделяющееся красное пятно крови, которое непонятно как попало туда из чонгуковой губы или брови. Резко вспомнилось, как годам к двенадцати, он неизменно сидел с Чонгуком в своей комнате. Младший тогда уплетал булочки за обе пухлые щеки, напоминая собой смесь хомяка и кролика. Маленький, безобидный, неуклюжий и до невозможности наивный. Ему просто захотелось посмотреть на то, как сосредоточенно старший пишет что-то в своей тетрадке. Любопытность сыграла с ним плохую шутку и тетрадь, как и любимая футболка Юнги, были заляпаны в клубничной начинке. С того момента он и невзлюбил Чонгука, несмотря на сотню извинений за неделю и покрасневшие виноватые глаза, наполненные слезами. И Чонгук с самого своего приезда был чёрным во всех смыслах пятном в одном из периодов жизни Юнги. Мин хотел раздавить младшего, а тот разрушил его. И блондину вовсе не хотелось от этого избавляться. Чон уже впитался в его жизнь. Бесследно и бесповоротно. Без возможности избавиться или вывести Ванишем. Юнги считал, что нет ни любви, ни отношений — только иллюзия ебли. Теперь, благодаря Намджуну, он верил в притяжение. Люди расходятся, отношения вянут, любовь слабнет. Притяжение вечно. Особенно такое неземное, как между ними с Чонгуком.