inside will be forgiven

— Человек на мосту. Я его знаю. Солдат видит собственное отражение в толстых стёклах очков Пирса. Смотрит затравленным взглядом, как животное, регулярно избиваемое плохим хозяином. Смотрит, зная, что Александр ненавидит это его выражение лица. И получает пощёчину. Но принимает её отчасти как благодарность: Пирс помогает Зимнему быть лучше и не наматывать сопли на кулак, вспоминая свою миссию. Он, мать его, элитный боец, а не сентиментальный консьерж в многоэтажке. Человек с моста наблюдает за всем, стоя за толстым слоем армированного стекла. И он ощущает укол в груди, наблюдая за тем, как на щеке Солдата расцветает красный след от тяжёлой ладони Александра. Отворачивается, пока Пирс разговаривает с учёными. А ведь Стив никогда и не нарушал своего обещания. В далеком сорок четвёртом он обронил своё "Вместе до конца" и с тех пор сопровождал Зимнего на каждом его шагу. В том числе и на обнулениях. За выражение лица Солдата до и после Роджерс готов отдать всё и ещё немного. За то, что он сам испытывает, наблюдая за конвульсиями Зимнего, Роджерс готов добровольно гореть в Аду вечность или ещё больше. Но теперь это чистой воды зависимость — нажимать на кнопку, включать электричество и наблюдать за тем, как в уголках серых глаз скапливается влага и срывается вниз, оставляя блестящую дорожку чуть ниже виска. Александр смотрит на Роджерса в упор, будто бы между ними нет стекла, с обратной стороны имеющего вид зеркала. Стив понимает: пора. Ему не кажется странным, что по мере приближения к двери руки начинают подрагивать, как у наркомана со стажем лет в пять. И опять это бесценное выражение лица Солдата. Только на этот раз в его голове пробиваются остатки воспоминаний через слой электричества. Солдат дёргает одной рукой (левая, бионическая, предусмотрительно отключена и висит плетью на скользком подлокотнике), желая встать. Он удивлён и напуган. Стив, это же я, разве ты можешь так со мной поступить?! О, Стив может. Власть портит людей. Роджерс имеет прекрасную возможность убедиться в этом, с неким садизмом, а от него — и глубоким удовлетворением, закопанными где-то в самой глубокой и тёмной части сознания, протягивая Зимнему чёрную капу. А тот держится, смирившись, разве что подрагивает. То ли от холода, то ли боится. Стив больше склоняется к последнему. Зимний зажмуривается ровно за секунду до разряда. Мычит так, что Стива начинает мутить, несмотря на хвалёную выдержку. Одна рука царапает черный дерматин кресла, а Роджерс может только представить себе, как это больно. Но порядок приходит через боль. Зимнему нужен порядок в голове, как никому другому. Солдат прерывисто дышит, изредка дёргаясь. Обнуление ещё не закончено, но он каждый раз забывает об этом, давая себе обещание вспомнить в следующий раз. В руках у Стива блокнот с красной обложкой. — Желание. Солдата без электричества выламывает до хруста костей. В ушах звенит, но сквозь этот звон он различает слова ещё лучше. — Ржавый. Семнадцать. Рассвет. Его трясёт, как в приступе эпилепсии. Дрожь передаётся даже в бионическую руку, и она тихо, раздражающе стучит раскрытыми пластинами. – Печь. Девять. Добросердечный. Между словами в голове Роджерса проскакивает мысль, что Солдат — Баки, — ни за что бы не позволил его обнулить, находясь в здравом уме и трезвой памяти. Иногда (каждый раз, когда так делает) Стив ощущает себя самым последним подонком на земле. Но повторяет слова снова и снова, уже по привычке. — Возвращение на Родину. Один. Грузовой вагон. Солдат выпрямляется. Теперь-то его взгляд холоден, покрыт ледяной коркой, но это и к лучшему. Солдат не должен чувствовать. — Я жду приказаний. Сердце Роджерса сжимается и он уходит, хлопнув дверью. Оставляя Зимнего тем, кто угрызений совести не чувствует.