Интроверт.

      Тилль Линдеманн был «вершиной» людской мудрости — слова поперек не скажет, зубы сожмет, но ни один нерв на его лице не дрогнет от испуга или минутной слабости.       Он и работу такую имел, под стать самому себе, — директор, уважаемый человек, завсегдатай, словоблуд и почтительный лицемер.       Все в рамках трудовой дисциплины.       На самом деле, он был не так плох, каковым хотел казаться в лице других людей. Его статус обязывал быть ворчливым, вдумчивым и, помешенным на благосостоянии фирмы, прохиндеем.       А если даст слабину — пиши пропало; Найдутся те, кому плевать на благоприятный «климат» в компании, найдутся и те, кто развалят ее к чертям собачьим.       Достаточно плоский каламбур Тилля был слишком плоским по сравнению с его крупнокалиберными габаритами и размерами одежды, которая будто делала их еще больше и внушительнее с виду.       При весе в 85 — ть килограмм, он был голубоглазым детиной с нестандартной внешностью, важным и отличительным признаком которой являлись арийские корни ее носителя.       В газетных передовицах его всегда привлекали научные статьи и гороскопы (!). Да, последний пункт был весьма странным и совсем не идентичным его возрасту.       По сути говоря, гороскопы привлекали особей женского пола, преимущество которых было в поразительном количестве кошек, коллекции дешевых юбок непривлекательных цветов и парочке — тройке растений на подоконнике.       Я веду к тому, что гороскопы — это (было, есть и будет) занятие чисто — бабское, поэтому мне и показалось это странным.       Если сказать о любви Тилля к рыцарским турнирам и побрякушкам вроде мечей, щитов, лат и прочей несуразицы — ничего не сказать.       Это была его «богема», его отрада, его маяк в мире «остолопов» и «людей недостойных его внимания».       Он сам так говорил, и просил выслушать его внимательнее, ибо очень любил катать эту тему на своем языке.       Я работал в, соседнем с его, кабинете, и мог часто слышать его восклицания, когда он пересматривал видео с собственных боев.       Если опускать все возможные факты, то я был не единственным, кто в тот момент прислонял кружку к стене его офиса и давился от истеричного хохота.       Пару раз, мистер Линдеманн, извините, директор Тилль Линдеманн, успевал сцапать меня за ворот и затащить в свой кабинет, и уже в нём, усаженный против воли мощной пятернёй Тилля, я был вынужден рассказывать ему последние сводки минувших дней.       Сегодня, как раз — таки, был один из таких моментов.       Пока я сидел за столом, чувствуя будто в мою задницу впивается и без того холодный стул, директор бродил по кабинету и пересказывал мне дурацкий момент своего боя и историю о псе Чаки, которого, к сожалению, забрала у Тилля его старшая дочь, ибо тот ей очень нравился.       Так как я слышал эту историю в девяносто — девятый раз, то мои глаза изредка закрывались, и я едва улавливал суть монолога моего любимого начальника.       Мне панически не хватало энергии, чтобы беспрестанно кивать и испускать возмущенные вздохи.       Тилль был очень увлечен.       Будь тут полчища каких — нибудь агитирующих, один хрен — не оглянулся бы.       Сам президент, будь он здесь, просто обязан был его выслушать и сказать нечто утешающее, связанное с утратой собачки Чаки.       Наконец, когда моя правая щека стала воистину красной, (я устало придерживал ее ладонью) Тилль «проснулся» и посмотрел на меня со злобой.       — Ты чего расселся? Марш работать! — Заорал он, будто и не было никакого монолога.       — Но, Директор! Вы сами меня позвали!       Тилль с подозрением оглядел мою сущность и немного сдулся.       На секунду мне показалось, будто он выпустил весь воздух планеты, который с упоением всасывал при своем «семитомном» рассказе.       — Надо же, — Пробурчал он. — Кстати, Артур, как насчет сплетен?       — Мистер Линдеманн, сплетни не входят в мои должностные обязанности…       — Ты же хочешь тут работать? Да? — С нажимом спросил мужчина, присаживаясь в кресло и прокручиваясь вокруг своей оси.       — Окей, ладно… — Я тяжело вздохнул. — Есть одна, помимо вашей секретарши, которая вырядилась в чудовищную юбку оливкового цвета…       — Валяй, — С воодушевлением откликнулся Тилль, вспоминая про остывший кофе.       …       Когда я закончил, в лице Тилля наблюдался неистовый ужас.       Цвет его щек мерно сменялся с пурпурного оттенка на хризолитовый, а оттуда, он вскоре стал молочно — белым, будто его обладателя сейчас стошнит на выскобленный паркет офисного кабинета.       Линдеманн вскочил и, сцепив руки за спиной, стал маячить туда — сюда.       Теперь, казалось, и меня стало немного подташнивать от этой гонки за воображаемым маятником.       — Все не так плохо. — Тихо начал я, опасаясь получить пощечину.       Шеф дошел до окна и принялся дергать роллету, беспрестанно повторяя: «Сукин сын, Фидель!», «Чтоб его черти унесли».       — Слишком мало света. Теперь слишком много. Артур! — Завопил он, давая мне тумака, — Почини эту чертову штору!       — Она не сломана, — Я сцепил зубы и, поднявшись, легко раздвинул полосочки единственным нажатием на спусковую веревочку. — Я бы посоветовал вам не дергать ее, иначе она сломается…       — Ты хочешь сказать, что Вилле сейчас стоит за этой дверью и ожидает, пока я его приглашу? Да? — С остервенением спросил шеф, пересекая кабинет и выглядывая в щелочку между других роллет — тех, которые скрывали происходящее от остальных участников процесса, с готовыми «прослушивающими» чашками возле любопытных личиков.       — Да, сэр. Ваш брат уехал, он не успел предупредить о возможной командировке, поэтому послал вам эту записку и попросил позаботится о своем сыне.       Шеф принял записку и рассерженно ее перечитал:       -… — «А еще, я бы хотел, чтобы ты принял его к себе на работу, потому что паренек любит шляться где попало, а мне не очень — то хочется выискивать его по улочкам Лейпцига, срывая при этом долгожданный отпуск.»… Будет намного лучше, если ты сможешь все время держать его под контролем…»       Тилль посмотрел на меня и снова выглянул в щелочку.       — «Кстати, Тилль, Вилле любит выпить, но это не самый его главный плюс»…       — Что?! — Перебил Тилль самого себя, заставив меня вздрогнуть, — Если это плюс, то что тогда — минус?       — «До двух ночи гитара — это не слишком плохо. Парень должен репетировать, не так ли?»… «В общем, позаботься о нём, и я не останусь в долгу! С любовью, твой старший брат Фидель»…       — Артур, иди — ка ты на рабочее место. Дай мне время на самоубийство… Это не ребенок, а сущий кошмар, чтоб его!       — Мистер Линдеманн! Но…       — Проваливай!       Я выбежал из кабинета и отсалютовал остальным сотрудникам.       — Скорее, на места! По ходу шеф сегодня не в духе…       Как только я покинул кабинет, Тилль ссутулил плечи и с яростным тычком затолкал сотовый телефон в карман брюк.       Туда же отправилась и бумажка — смятая и угнетающая носящей в себе информацией.       Мужчина заботливо погладил сборник гороскопов по темно — синему корешку и, с всепоглощающим желанием заорать от безысходности, сделал пару шагов к выходу.       После чего, он резко выдохнул и приоткрыл дверь, впуская в кабинет тощего и симпатичного парня.       — Добрый день, Тилль. — Парень, приплясывая, вошел в кабинет и вынул наушники из ушей. — Я, наверное, не совсем вовремя, да?       — Нет, что ты… — (Тилль замахал руками, сделав это с такой скоростью, будто собирался выгнать из своего кабинета, по меньшей мере, дирижабль). — Проходи, располагайся. Чтобы устроить тебя на работу нам надо, для начала, узнать о твоих навыках в данной сфере.       — Сфера? — Задумчиво пробубнил Вилле, — Шар такой, да? Хотя, не уверен, что вы тут шарами занимаетесь. Скорее — чашками для кофе…       — Ты это про что? — Директор округлил глаза.       — Почему сотрудники липнут к стенам твоего кабинета, прикладывая при этом чашки с кофе к ушам? Тут настолько интересно? Или, им заняться нечем? — С унылой усмешкой заявил парень, внезапно проявивший интерес к своей сумке и ее содержимому.       Он начал выкладывать вышеописанное на стол, при этом отирая губы рукавом и что — то бормоча себе под нос.       Линдеманн нахохлился от такой вот фамильярности.       Стараясь не сморщиться от бесчисленного количества крошек на своем столе, он не нашел ничего умнее, кроме, как позвонить уборщице и наказать ей убрать за сыном своего брата.       К большому сожалению, сам Вилле не поместился бы в черный пакет, а Тилль в тайне мечтал бы засунуть его туда и отправить беднягу восвояси.       Ну не мог он находить общего языка с подростками, и все тут…       Пока Линдеманн ломал голову над тем, куда определить «посланника», Вилле откатился к окну, сел на кресле, по — турецки, и начал что — то чиркать в скетч буке, обводя набросок черной ручкой.       Изредка парень кидал незаинтересованные взгляды на обстановку кабинета и, с крайне — скучающим выражением лица, возвращался к рисунку.       В офисе было мирно и светло — лампы издавали монотонный стрекот, в углу комнаты шумел калорифер, а за окном подкрадывался зимний вечер, — все это вводило директора и его племянника в жуткую скуку.       Даже шумные разговорчики сотрудников не могли вывести их из странного оцепенения.       — Признаюсь, я ожидал от тебя совершенно иного поведения. — Вдруг сказал Тилль, покончив с поисками и начиная проверять отчеты, которые плотной стопочкой ютились на краешке рабочего стола.       — Чашек?       — Черт, при чем здесь чашки! — Негодующе воскликнул мужчина.       — Твои сотрудники любят погреть уши у твоего кабинета. Ты знал об этом? — Равнодушно проговорил Вилле, высовывая кончик языка и старательно растирая фон рисунка подушечкой указательного пальца.       — А, вот ты о чем… Ну, я же не могу им этого запретить, верно? — Со вздохом ответил Тилль. — Штат и без того потерпел колоссальные потери за последние полгода.       — Может быть…       Тилль немного посмотрел на Вилле и озадаченно хмыкнул.       — Напоминаешь мне своего братца. Вечно он бухтит о чем — то правильном, но лишь на словах, а на деле… На деле получаются вот такие недоразумения. — Для конкретности своих слов, он указал пальцем на силуэт парня.       Тот не посмел возразить.       Правда, через пару секунд, в ладонь Тилля прилетела шариковая ручка, которая впилась в кожу под неестественным углом.       Спросите, возможно ли такое? Да, и от всей души говорю вам это!       Тилль тряхнул рукой и в панике соскочил с кресла, — его кожа обагрилась темной кровью.       — Ты! … Ты мне в вену попал, урод!       Вилле и сам такого не ожидал.       Он резко поднялся и, достав из кармана салфетку, протянул оную взволнованному директору корпорации.       — Чем тебе мой отец не угодил? — Спокойным голосом спросил Вилле, помогая Линдеманну остановить кровь.       — Чем? Сумасшедшая семейка! — Вот чем! Нормальному человеку и в голову не придет бросаться в другого предметами. Мне больно!       — Как мало места, — Со вздохом произнес парень, поникая при этом плечами. — Так мало места в твоем сердце для такого рода занятий. Тебе тут не скучно?       — Я ему про одно, а он мне про другое. Вот остолоп! — Взревел мужчина, делая попытки вразумить собеседника.       — Ты носишь кольца. — Сказал Вилле, присев на столешницу и раскачивая ногами. Его взгляд прошелся по сильным пальцам Тилля.       Тот сжал руку в кулак, спрятав его в кармане брюк.       — Все их носят. Ну, почти все.       — Ты привык к ним, и к боли привыкнешь. Полчаса боли, и она станет частью тебя. Я не специально, прости.       — Уу, ты точно ненормальный. Это просто пиздец. Сейчас же позвоню твоему брату и попрошу, чтобы он приехал за тобой. Чего доброго, пройдет еще час и меня вынесут отсюда на носилках. Либо я свихнусь, что тоже вполне ожидаемо.       «Мне одному казалось, что Тилль бьет тревогу на ровном месте?..»       — Почему ты так думаешь? Я тебе не нравлюсь? — Тут в глазах Вилле зажегся небольшой интерес.       «Хоть что — то» — Подумал Тилль, глядя на курносого психопата.       «А может, он, как змея? — Готовится к броску»?       «Вон какие у него глаза, как у рептилии»…       — Ты ненормальный. Я тебя не понимаю. Ты сложный, непонятный, закрытый, слишком спокойный… Продолжать? Я могу перечислить тысячу, и тысячу сверху, качеств, которые меня в тебе бесят.       — Ты хочешь избавиться от меня, потому что не можешь понукать мною, как одной из своих «пешек»? Боже упаси, если это действительно так…       — И ничего подобного, — Тилль надул губы, стараясь не встречаться глазами с собеседником. — И вообще, почему ты еще здесь? Можешь пойти и выбрать себе кабинет для работы, ясно?       — О, неожиданно, — Вилле покидал вещи в сумку, забрал ручку со стола, очистил её от крови и покинул кабинет дяди.       Сталкиваясь с надоедливыми сплетниками он угрюмо кивнул некоторым из них и пробрался к лифту.       Ковыряя пальцем кнопку, он переглянулся через плечо, — на губах парня застыла странная улыбка.       Тем временем, Тилль замучено откинулся в кресле и перевел дыхание, стараясь не принимать близко к сердцу то, что произошло несколько минут тому назад.       Нашедши в кармане бумажку — письмо, он неторопливо развернул вышеописанное и перечитал еще раз:       … «Не суди его строго, он, на самом деле, очень скромный и добрый»…       — Добротой так и веет за километр, — Пробормотал Тилль, вновь скомкав письмо и отбросив шарик из бумаги в угол комнаты.       Позже он приложился к любимой книге о гороскопах и тщательно изучил главу о «скорпионах».       Как и ожидалось: ненормальные и эгоистичные создания… Это, в самом — то деле, не очень хорошая информация в качестве поднятия настроения…       «Стоп, а жить он где будет?» — Тилль съежился при одной только мысли, что этот странный подросток будет спать с ним в одном доме. — «Вот дерьмо». Дерьмище, прямо — таки…       Немного побесившись, Тилль решил отвлечься от работы и набрать номер брата, дабы разъяснить ему всю ситуацию. Что — что, а Вилле Вало директор у себя не примет…       Придется придумать краткий отказ, в силу которого он хотел бы сплавить неожиданного гостя обратно в Берлин…       Упрямые гудки оповестили мужчину о временной недоступности абонента.       «Конечно, как я сразу не догадался»… Отправляясь в отпуск, люди, по обычаю, отключают рабочий телефон за ненадобностью.       Ну, разумеется те, кто не владеют фирмой — наподобие Тилля…       Смирившись с неизбежностью, директор покинул кабинет и принялся искать нового сотрудника, который, по всей видимости, отправился туда, куда Тилль его и отослал — на поиски рабочего места, наиболее подходящего под личные притязания юного стажера.       Проискав нового сожителя порядком около получаса, Тилль нашел Вилле в кабинете.       Парень пожевывал жвачку и обхаживал новое место с полным и безраздельным безразличием.       Но, завидев Тилля, Вилле остановился как вкопанный и уголки его губ резко дернулись вверх.       Улыбка обезоружила злого директора, и он не нашел ничего лучше, кроме как улыбнуться в ответ и застыть одновременно со своим племянником.       Он уставился так пристально, что всякий бы понял — ситуация определенно пришлась ему по вкусу.       Он вспомнил старую песенку про то, что дружба начиналась с улыбки…       Даже мотивчик проиграл у себя в голове.       — Мистер Линдеманн, — С вами все в порядке? — Спросила Бриджит, блондинистая сотрудница смежных отделов по продажам, выходя из другого кабинета и натыкаясь на шефа.       — Да, ничего особенного, Бриджит, — Сухо отозвался Тилль, вновь поглядывая на племянника. Тот снова улыбнулся ему, но теперь уже скромно и абсолютно сногсшибательно.       Выпроводив сотрудницу, Линдеманн зашел в кабинет и сцапал Вилле за локоть.       Закрыв дверь пинком, он наскоро потребовал объяснений от племянника.       — Ты не находишь это странным?.. — Задумчиво спросил мужчина, проверяя лицо Вилле на признак подозрительных эмоций.       Его голубые глаза пристально штудировали бледную кожу оппонента.       По большинству случаев, голубые глаза отличались либо детскостью, либо озлобленностью и отстраненностью.       Для описания глаз Тилля сгодился второй вариант, ибо «ребенка» там и в помине не было.       Все чего хотели его глаза — это сжигать своих собеседников при первом же зрительном контакте.       — Что именно?       Пухлые губы Вилле слегка скривились и приоткрылись. Видимо, с таким выражением лица ему было легче представлять своего собеседника путешествующим по семи кругам ада.       А, может, ему просто был наплевать на все происходящее.       Кто его знает…       — Ты весьма странно улыбнулся мне только что… — Подозрительно пробормотал Тилль, склоняя голову в бок.       — Может, потому что мне показалось, что ты нуждаешься в этом больше всего на свете? Посмотри, какой ты злобный, — Насмешливо пробормотал Вилле, проводя ладонью по грубым морщинкам мужчины.       — Ты… Убери свои руки, — Вскричал мужчина и остолбенел, когда Вилле потянулся к нему и коснулся его губ своими — полными и сладкими.       В голове Тилля взорвался бешеный фейерверк. Все, чего он хотел — это провалиться сквозь землю, а более того — садануть своего племянника по лицу.       Но, вместо того, чтобы сделать хотя бы что — нибудь из выше представленного, Тилль отлепил свои губы от «цитадели разврата» и, в диком смущении, бросился вон из кабинета.       По дороге он крикнул:       — Не задерживайся после восьми, если не хочешь остаться в офисе на ночь…       Странно, но на момент их продолжительного поцелуя, Тиллю отчетливо привиделось равенство их душ.       Будто они были связаны какими — то обоюдными внутренними качествами, которые отчетливо выделялись из серой массы простых обывателей.       Так бывает, — смотришь на человека, а тебя тянет к нему…       Вполне возможно, что этот случай был одним из тех редких моментов, когда вся вселенная пыталась намекнуть двум людям на то, что им бы не помешало узнать друг друга поближе, вместо животной ненависти и предвзятого отношения…       Пытаясь сублимировать истерику с похотью, Тилль ворвался в свой кабинет и забаррикадировал дверь с обратной стороны собственным телом.       — Почему я? — Истошно пропищал он, скатываясь по двери и размахивая руками… — Почему я?!.. ***       Тилль по — прежнему не понимал Вилле, но теперь он наблюдал за тем с долей цинизма и заинтересованности, в которых нашлось место и для безграничного любопытства, связанного с внутренним миром юноши.       Сказать о том, что Вилле был странным — не сказать ничего.       Он был гениальным, весьма цикличным, обходительным, и слегка похожим на закрытую дверцу сейфа, чьи кнопки так и манили: «угадай код, давай, ну же!».       Тилль столь сильно озадачился подборкой того самого «кода», что на несколько дней забыл о дурацких гороскопах и боях с рыцарями.       Увлеченный новым другом и квартирантом (хоть и на весьма недолгий срок), он понимал, насколько сильно хотел казаться правильным в лице других людей.       Все свои выводы он делал в тишине сознания, дабы не показать самому Вилле, что тот очень сильно трогает его.       Да, это действительно было так.       Первое время Тилль пробовал вернуться к изучению истории о древних рыцарях и к дурацким гороскопам, но оставил свои тщетные попытки, хоть и сердился на то и другое, и на былую влюбленность в сказки, которую он старался никому не являть.       На Вилле он сердился в самую первую очередь.       И, да, тот был его самой странной сказкой.       Началось все с совместной поездки в автомобиле после работы.       Я не стану описывать все в точных деталях и постараюсь набросать примерный «портрет» следующих действий.       Вилле любил высовывать голову из окна и улыбаться сумасшедшей улыбкой прохожим.       Он просил Тилля сделать магнитолу погромче дабы заглушить шум в своей голове.       Чаще всего парень сетовал, что шум становился слишком сильным и почти невыносимым.       Поездки могли ввести в унылость кого угодно.       Если улицы были однообразными и похожими друг на друга, а дорога была беспрерывной и укачивающей, Вилле начинал нудить, поэтому Тилль возил его разными дорогами, увеличивая скорость и подбадривая парня легкими шутками.       Вилле был довольно эксцентричным и парадоксальным в своих действиях. То, что нравилось ему еще вчера могло надоесть ему сегодня, или полчаса спустя, в зависимости от настроения.       Он требовал новых ощущений. Тилль велся на его переменчивость, неосознанно меняясь в своих предпочтениях и любви к той или иной пище, книгам, кино и музыке, в том числе.       Порой, в редких случаях это сбивало Тилля с толку.       Чаще всего не вызывало смущения.       Все происходило ярким водоворотом, в сюитах которого было больше красок ежели в дешевой палитре Вилле Вало.       Как — то раз Вилле сказал, что у красок есть свой незабываемый вкус, а Тилль так и не понял, что Вилле именно это и имел ввиду.       Кому, скажите, пришло бы в голову изучать все досконально и со столь ярым интересом?       Интересоваться, обнюхивать, разгадывать?       Многие из знакомых Тилля покрутили бы у виска, сказав, что его новый племянник слегка сбрендил. Но ни один бы из них не переубедил бы Линдеманна в его намерениях. Мужчина знал: таких как Вилле не более тысячи, а может и того меньше во всем мире.       С ним, с Вилле, как с самим собой наедине, можно говорить обо всем на свете, и даже о своих недостатках.       Говорить и знать, парень не станет смеяться над ним, не станет упрекать в многочисленных ошибках, не попытается осадить Тилля и навязать ему свою точку зрения.       Максимум — выкинет что — то из ряда вон.       Минимум — выслушает от начала до конца, улыбнется и приведет в пример аналогичную историю, мол: «Не расстраивайся. Бывает и похуже»…       Иногда Вилле рассказывал что — то из своего прошлого, что не могло не смутить директора. Слишком уж подробности были интимные, и в наше время их почти никто себе не позволял.       Дома же Вилле вел себя по — разному, и спал он всегда неодинаково, — долго пытаясь найти удобную позу для сна и иногда перекочевывая к Тиллю за более «удобным» одеялом. Словно бы веря, что у того удобнее и намного интереснее.       Для своих немалых лет парень был законченным ребенком. Ребенком с мечтами, надеждами, с наивным взглядом на все происходящее.       Живя бок о бок рядом с таким человеком, Тилль замечал в себе странные перемены, и это сказывалось на его отношении к окружающему миру.       Теперь, соседствуя с таким «ненормальным», он тысячи и тысячи раз пересматривал свои «нормальные» догмы, понимая, каким был глупым до встречи со своим «карманным солнцем».       Иногда даже такие сентиментальные и странные люди нуждались в уединении и полном одиночестве.       Чего греха таить, бывали и агрессии и ценой собственных нерв Тилль стремился прийти Вилле на помощь в трудный час.       Начинались такие моменты с сидячки на балконе и неудавшегося рисунка.       Вилле терпеть не мог, когда у него что — то не получалось.       Он считал себя уничтоженным и очень слабым, а может и хорошо, что случались такие моменты, ведь в них парень раскрывался подобно цветку — во всех своих красках и режущих глаза своим цветом жгучих лепестках.       После месяца дружбы Тилль перестал беспокоиться о том, что родители могли не забрать Вилле обратно.       Наоборот, он от всей души желал, чтобы этого никогда не произошло, зная, что Фиделю, отцу Вилле, вероятно не понравится подобная мысль.       Тилль пробовал заговорить об этом с Вилле, но тот либо был занят работой, либо не желал говорить о столь несущественных проблемах. Ибо он не считал их действительно «проблемами» наряду с различными акциями, отчетами о продажах и концентрации сил на создании нового продукта потребления.       На работе все было вполне нормально, но сотрудники начинали подтрунивать над Тиллем, мол: «Живешь с парнем, и хоть бы хны»! , не говоря о частых вопросах касаемо его взглядов на разные виды извращений.       Шутки — шутками, а Вилле предпочитал пожимать плечами и они с Тиллем шли в офисную столовую, чтобы немного перекусить и закидать друг друга яблоками, которые Вилле до глубины души ненавидел.       Заслышав довольные голоса двух закадычных друзей, хитрые работники строили иллюзии по поводу странных симпатий молодых людей друг к другу.       К чему говорить, насколько сильно некоторые люди не любят, когда у их знакомых все идеально. Не жизнь, а сплошное, так называемое, удовольствие!       По сути говоря, Тилль и Вилле были столь заняты, что у них просто не оставалось сил на мысли подобного рода, да и личная жизнь никогда не интересовала их столь сильно, как карьерный рост.       Прошел месяц и один день.       Долгосрочная командировка не вылетала из головы Линдеманна.       В то утро он упрямо решил разрешить все вопросы с дальнейшим пребыванием Вилле в его доме.       Линдеманна разбудили кратким голосовым сообщением, с просьбой обязательной явки в жилищную контору, где намеревались пояснить Тиллю о цели данного вызова.       Немного помявшись и подумав еще о часе сна, Тилль накрыл Вилле одеялом и, срывая связку ключей с тумбочки, поехал по месту назначения.       В жилищной конторе ему пояснили, что более месяца в его доме проживает незарегистрированный житель. Гос служащие потребовали объяснений и подтверждения личности мистера Вилле Вало.       — Это вам соседи рассказали, да? — С сухостью в горле спросил Тилль, заполняя бланк и протягивая его в окно регистратуры.       — Возможно. — Деловито откликнулась секретарь, на миг сверяясь с данными в листке.       — Вы же понимаете, что должны были подтвердить наличие нового жильца, да?       — Ох, увольте, мать вашу. Кому какая разница?       — Это не вам решать, мистер Линдеманн. — Отрапортовала женщина, отправляя черновики в шредер. — вы должны зарегистрировать его. В противном случае, полиция заставит вас действовать согласно закону. Шутки — шутками, но в вашем доме живет несовершеннолетний парень, а вы относитесь к этому факту с таким видом, будто мы пытаемся навязать вам, откровенно говоря, байду.       — Вовсе нет! — Воскликнул Тилль, отчаянно краснея и теребя в руках новый бланк, — Я такого не говорил. Я приму все возможные меры. Можете не беспокоиться на этот счет.       — Вот и славно, — Ответила женщина, отцепив взгляд от лихорадочного лица Тилля и вернувшись к работе.       На том и закончилась дурацкая поездка в жилищную контору.       Тилль был сам не свой, когда покидал машину, оставляя ее в парке близ дома.       «Надо узнать, — подумал он, — Насколько Вилле задержится в моем доме».       Разумеется Тилль был не против.       Если надолго, то тот сумел бы уладить вопросы с проклятым жеком, вот, правда, как представить Вилле пред ними, он не знал.       Если ненадолго, то есть ли смысл пороть горячку?       Ох, если бы Вилле хоть раз перестал быть ребенком и включил смекалку!       Это начинало откровенно напрягать.       А еще Тилля напрягало странное чувство, которое поселилось в нем больше недели назад.       Это чувство было первой тайной Тилля от Вилле Вало, и парень не одобрил бы такое поведения со стороны своего дяди.       Со стороны все было очень просто и разрешимо, но так казалось лишь тем, кто мог лишь наблюдать данную историю и делать соответствующие выводы, как это делал я, автор, в свое время.       Вилле начал что — то подозревать, ведь Тилль уклонялся от прямого контакта, предпочитая опускать глаза или переводить их на предметы обстановки, дабы лишний раз не явить свою растерянность перед обожаемым, лучшим другом.       Сводя разговоры до минимума, Тилль терялся в новых ощущениях, которые покрывали его с головой, ввергая его мысли в какой — то однообразный и монотонный поток.       Решив отодвинуть данную проблему на второй план, Тилль погрузился в свою работу, в которой мог, как ему показалось, по — первой, сыскать утешение и избавиться от гложущих идей касаемо его «квартиранта».       Сидя в саду, мужчина нередко наблюдал Вилле в окне. Тот бродил по дому, иногда музицировал, или же сидел за мольбертом. Вполне себе обычное его времяпровождение.       Сегодня Вилле напрочь забросил занятия и вышел во двор, поигрывая волосами на ветру и вкушая предвесенний аромат промозглого, городского воздуха.       Увидев объятое печалью выражение лица Тилля, Вилле начал носиться по саду и обкидывать мужчину подтаявшим снегом, умело скрепляя его в круглые шарики.       Забавное было зрелище, честно говоря.       Тилль посмотрел на Вилле заново и совершенно другим взглядом. Именно из — за этого взгляда он и прекратил встречаться глазами со своим племянником. Было бы очень дерьмово, если бы парень раскусил его прежде, чем Линдеманн сам нашел бы объяснение случившемуся.       Вилле бухнулся в садовое кресло и выжидающе уставился на Линдеманна.       Спустя минуту в его пальцах появилась сигарета, (верный признак новой истории) и, подкрепив себя желанной порцией табака, парень начал свой рассказ.       Я понимал, что его совершенно не интересовали мои нелепые попытки продолжить работу за ноутбуком.       — Моя знакомая француженка, Розанна, однажды рассказала мне про свою тягу к справедливости. Чего только она не наговорила мне в момент страсти. Французские девушки довольно эксцентричные особы, не находишь? — С интересом спросил Вилле, вновь прикладываясь к сигарете.       — Похоже на то, — Пробормотал Тилль, не отрывая взгляда от клавиатуры.       — Я рад, что ты согласен со мной. Так вот, она била себя в грудь и возмущалась современным обществом (ей было пятнадцать, как будто она могла что — то в этом понимать, и ей было с чем сравнивать). Говорила, что готова почивать за справедливость, однако тем же вечером изменила мне со своим другом. А вывод?       — Вывод? — Тихо повторил Тилль, повинуясь игривому настроению своего друга.       — Многие изменяют своим принципам. Нет абсолютной уверенности в ком — либо. — Вилле пожал плечами и вдруг холодно посмотрел на своего спутника.       Тиллю стало не по себе, но он лишь улыбнулся, стараясь представить происходящее с ним за пару миль отсюда, словно бы оно не имело никакого отношения к нему самому.       — Так каким же принципам изменил ты? Почему не смотришь мне в глаза?       — Я знаю, что ты начинаешь какую — либо историю для того, чтобы обозначить границы темы. Я не должен был поддаваться и поддался, в который раз. — Тилль отлип от монитора и скованно улыбнулся.       — Я понимаю, что настораживаю тебя своим поведением. Я отлично вижу, как шепчутся у меня за спиной. Но, меня это не волновало до того момента, пока я не стал замечать в тебе ту же отстраненность, как и во многих других. С чем это связано?       — Быть с тобой — значит отказаться от всех остальных, Вилле. Мне нравится твое общество, но я не готов оставить этот мир ради тебя одного.       Тилль говорил эти слова и понимал, насколько сильно они могу задеть друга, но и остановиться уже не мог, поскольку это означало бы нерешительность с его стороны.       Вилле нахмурился.       Его ресницы дрогнули с очередным вздохом, — таким уязвленным и бешеным Тилль его еще не видел.       — То есть, я конечно важный экспонат в твоем «музее придурков», но ради меня ты не стал бы отказываться от вакансии «супер героя», да? Конечно, да… Весь мир ждет тебя, Тилль, — С сарказмом произнес Вилле, распахивая объятья и разводя руками в разные стороны, — Ты же не можешь отказаться от этого мира ради одного сумасшедшего!       — Ты странен, — Лихорадочно пробормотал Тилль, захлопывая ноутбук и пытаясь подняться с кресла.       — Ты знал об этом, когда заводил со мною дружбу. Так почему, сейчас, ты стараешься убежать от сделанного тобою выбора? — Вилле придвинулся к Тиллю и легко схватил его за короткие, черные волосы — у затылка, где начинался воротник его рубашки и сильная шея в обрамлении шарфа. — Ответь… Почему все «вы» не отвечаете за собственные поступки?       — Пожалуй ты слишком сильно принимаешь все близко к сердцу. Мы не давали друг другу никаких обещаний, — Задумчиво проговорил Тилль, чувствуя теплые пальцы на своем загривке.       От этих пальцев исходило родное тепло, которое творило с его чувствами забавные и пугающие ощущения.       Они множились и отвечали электрическими импульсами.       Они делились на клетки и зажигали нервные окончания, заставляя их сжиматься от предчувствия какой — то забавной игры перед предстоящей дракой.       Вполне возможно, что оная не свершилась бы — теперь Линдеманн не был уверен в Вилле.       Все, что вытворял этот мальчишка было неопознанным и не имеющим четко представленного сюжета.       В его «картинах» не было рамок, у его «цветов» не было названий, а у глаз не было радужки. Все верно.       Потому что он сам так хотел.       — Что ты чувствуешь? — Тихо спросил парень, приникая лбом к его собственному.       Между их лицами не было пространства способного отличить ненависть от любви. Там было темно и непонятно.       Тилль даже дышать перестал.       — Лучше ты ответь. — Пробормотал он, прикрывая глаза и едва ли не засыпая в спокойствии ранее не знакомых прикосновений. — У тебя это всегда лучше получалось, что до меня — вечная ложь. Даже перед самим собой я бы не смог так открыться.       — Значит ли это, что все сказанное тобою есть ложь, и ничего кроме нее? — Неприятно передергиваясь, спросил Вилле, — Какая жуткая неблагодарность взамен на мою душу.       — Твои истории постоянно подводят к определенному выводу. Как по мне — ты давно знаешь финал любого человека. Никто не сможет быть одинаковым, никто не сможет быть свято предан одному и тому же. В конечном счете маленькие мальчики вырастают, а взрослые мальчики дурнеют со временем… Ты тоже изменишься, но позже. Я в этом доподлинно уверен. — Тилль покачал головой, не смея препятствовать этому невозможному уединению среди многочисленных окон.       Не ровен час их заметят, их обвинят, их придадут обсуждению.       Лучше тысячи раз сойти с ума, чем встать на пути чужих истин… На пути дурацких стереотипов. Войны ума и души.       — Я выдумываю свои истории. Если бы не было их, то я бы все время молчал. Поскольку я боюсь тишины, постольку обязан заполнять ее от края до края. Тогда мне становится уютно и не так одиноко.       — Ты задавал себе вопрос, отчего ты так сильно боишься молчания?       — Разумеется. Боюсь, потому что не знаю, как жить без страха. Страх это тоже эмоция, и он лучше, чем пустота. Как звук магнитолы, как вздох, как шорох одежды. — Всё, что создает белый шум — неотъемлемый спутник одиночества.       — Спроси себя, Тилль, почему многие люди так скучны? Разве есть больше той ценности, которая позволяет измерить глубину человека? Открыть скрытые уровни его как будто достаточно видимого потенциала, на деле спрятанного и потрясающего в своих колоссальных масштабах?       Вилле на миг призадумался и неспешно повел своего друга в дом.       Теперь и он понимал, что они привлекают ненужное внимание к своему разговору.       Вилле чувствовал, будто обязан спрятать эту информацию у себя в горле и вверять ее лишь тому, кто действительно ее заслуживает — Тиллю.       Остальной мир на миг перестал существовать для него. Как бы он не был огромен, тот мир, он все равно не мог напугать парня своими размерами.       В холле они остановились, но не смогли и секунды простоять вдали друг от друга.       Их тянуло, их мысли были на одной волне, но ни один из них не мог подобрать правильных слов для описания данного ощущения.       — Я бы мог признаться тебе в любви или переспать с тобой, но знаю, что этого было бы не достаточно. — Вилле буравил Тилля взглядом.       За внешним видом этого парня, одетого в джемпер крупной вязки, простые джинсовые штаны и высокие ботинки, скрывалось нечто другое столь не похожее на эту дурацкую, способную заинтересовать любого из ныне живущих, оболочку.       Тилль знал, пройдут месяца, годы, возможно декады, а впечатление от этого постояльца не смогут угаснуть со временем.       Насколько стыдно будет признаться самому себе в первой встрече, в начале которой он вел себя настолько постыдным образом, и даже не понимал, с кем имеет дела.       — Глубина затягивает, — Грустным шепотом проговорил Вилле, касаясь губ Тилля, — Всё, что естественно — идеально и непреложно. Если ты хочешь меня поцеловать, то это не означает порок или же что — то неправильное. В этой версии жизни все понятия кривы и безобразны, Тилль.       — Почему я это чувствую? — Со страхом всхлипнул Тилль, волнительно отвечая на поцелуй и не зная куда ему деть руки в данных обстоятельствах.       Это все против воли, либо какой — то сумасшедший метод соблазнителя, и он тоже противоестественный, как и дыхание — сбившееся и отчетливое, как и мысли — безбрежные, туманные, так трудно поддающиеся контролю…       Это невозможно продолжать, но и прервать тоже нельзя.       Ощущая некоторое сожаление, он оттолкнул Вилле от себя и, отирая губы от влажного и горячего поцелуя, с небывалой спешностью покинул дом.       Он чувствовал, что обязан побыть наедине с самим собой.       Обязан разрешить то самое чувство, а вместе с тем желание, способные дать волю похоти и осквернить тот самый подарок, которой он, некогда, назвал простым словом «дружба». ***       Тилль вернулся домой только к вечеру.       Он не хотел, чтобы Вилле видел его озабоченное и грустное лицо.       Продолжая обдумывать произошедшее днем, Тилль вошел в дом и устало прислонился спиной к стене в парадной.       Из ванной комнаты доносился плеск воды, который благополучно разрушал мертвенную тишину коттеджа, делая ее немного живой и менее хладнокровной.       Пересекая коридор, соединяющий две спальни и кухню, Тилль прислонился к двери за которой, по его предположению, находился племянник.       Стараясь выглядеть взрослым и достаточно убедительным, он неспешно проработал следующую фразу и подумал, что под таким предлогом она будет считаться достаточно убедительной и настойчивой в своем содержании.       — Вилле, нам надо поговорить.       Все так говорят, чтобы привлечь к себе внимание. Но далеко не все знают, как продолжить свой монолог.       Тилль понятия не имел, с чего начнется их разговор, да и видеть Вилле после долгого дня отсутствия представлялось несколько туманной перспективой.       Вода прекратила свой ход — парень резко отключил ее и, по всей вероятности, собрался предстать перед Тиллем.       Защелка распахнулась, из приоткрытой двери ударил столб пара, который исключал возможность увидеть происходящее за его плотной пеленой.       — Ушел, значит, — Хрипло проговорил Вилле, влезая в джинсы и неторопливо приглаживая мокрые волосы.       Оглядев себя в зеркало, он сделал, соответствующий, и понятный ему одному, вывод.       Так же, плавно, парень поравнялся с Тиллем — останавливаясь и безэмоционально рассматривая озадаченное лицо мужчины.       — Ты знаешь, почему я ушел. — угрюмо ответил Тилль, чувствуя растерянность в своем, без того, нетвердом голосе.       Обычно понятливый, Вилле делал такой вид, будто не совсем вникает в суть происходящего.       Это была его хитрая уловка по пресечению очевидных действий.       Лишь дураку, казалось, была бы непонятна та напряженность, которая витала между их телами.       Та напряженность взывала к откровенности, к развенчанию мифов о недоговоренности, к немедленным прикосновениям к коже друг друга.       Отмечая новые детали, представшего перед ним, тела, Тилль с негодованием боролся меж двух огней.       Первым его желанием — была возможность лично исследовать каждый манящий миллиметр.       Вторым — обуздать свои дикие мысли, прибегнув к здравой тактике.       Ну, а здравость, как известно, терялась там, где начиналось свободомыслие.       Свобода вообще подразумевала только саму себя, и ничего кроме неё.       Если Тилль решился на поцелуй, то нет определенной гарантии на то, что дело лишь за этим и станет.       В скором времени, появится крохотный голосок страсти, который начнет давить на сознание: «Почему нет»? «Что может помешать тебе стать счастливым рядом с человеком, в чьих жилах течет весь мир?»       Лишь один облик его, способный стать причиной потери самоконтроля, сумел бы разрушить все допустимые границы, намереваясь низвергнуть искушенного в океан удовольствий.       — И что же должен означать этот взгляд? — Задумчиво спросил Вилле, не желая идти на поводу у предыдущей фразы Тилля.       Что сказать, он никогда не брал во внимание пустые слова, от которых прока было меньше, ежели от всего остального, сделанного ради самоутверждения.       Или… самооправдания. Что, по сути, значило бы одно и тоже.       Тилль чувствовал себя малость виноватым, хотя и понимал — его вины здесь не было. Недосказанность с его стороны — была лишь самозащитой в данном случае.       Он хотел и боялся.       Боялся признаний, и хотел продолжения этой странной истории, где каждый из них смог бы стать счастливцем или безумцем в объятьях другого.       — Этот взгляд означает ожидание. Я жду, когда ты перестанешь волновать меня и примешь собственное решение. — Пробормотал Тилль.       — Скажи мне, что же изменилось с момента нашей первой встречи? Почему ты посчитал правильным переиначить свое мнение по отношению ко мне?       — Я ничего не менял. Как — то, само собой получилось…       — А всё начиналось с ненависти, — С любопытством заключил Вилле, отвлекаясь и присаживаясь на диван. — Так, о чем ты хотел со мной поговорить?       Тилль уязвлено поджал губы;       Ему казалось, что он сходит с ума от невозможности высказаться и невозможности сказать три простых слова:       «Я был глупым».       Он и правда ощущал себя таковым…       — Почему ты не уходишь? Почему Фидель отказывается связываться со мной и забирать тебя?       — На то есть свои причины, — Отходчиво кинул парень, своенравно разваливаясь на диване и, по всей вероятности, даже не представляя, какое влияние оказывает на своего собеседника.       Тилль терялся в догадках пока его взгляд скользил вслед капле, которая прокатывалась по запястью Вилле — деловито огибая его и останавливаясь в ложбинке между сухожилиями и верхней частью ладони.       Левая рука парня была согнута в локте, — она свободно располагалась на бедре и отсвечивала, налитыми кровью, венами, под жилистыми сводами мышц.       Это зрелище не могло не сводить с ума и, какая жалость, что похоти в нем было больше нежели духовенства.       Тилль, как и все живущие в этом треклятом мирке, верил, что следует библейским заповедям, и ему, как никому другому, было довольно больно признавать свою принадлежность к развлечениям более эротического характера.       Парень с гороскопами, (так его в шутку назвал Вилле) был зависимым от данного зрелища, которое доводило его сердце до резонансного звучания набата.       Исступленно выдерживая оборону, Тилль сопоставлял величину своего громоздкого тела с, неярко — выраженными, размерами оппонента, прицениваясь и вынашивания в своей фантазии сложный образ их взаимной страсти.       Несостоявшиеся и горячие, как утренний кофе, прикосновения, в той фантазии перемежались с чувственными поцелуями и терпко звучащими, как правило, заумными, речами его спутника.       В сотый раз ненавидя себя за то, что не сумел произнести в слух ни единой фразы, Тилль убиенно представлял часть недостающих паззлов, которые сумели бы собрать картинку воедино.       Полная картина помогла бы увидеть Вилле полностью обнаженным, без ненужных, по мнению мужчины, на данный момент, джинсов.       К тому же, их, жесткая и темная, материя не слишком выразительно обрисовывала нужные «силуэты».       Хотелось немедленно устранить этот «дефект», придав ясности в сложный и, покамест, являющийся плодом воображения Тилля, образ, представляющий потаенный облик желанного тела.       — Так почему же ты не уходишь? — Настойчиво повторил Тилль, с трудом отрывая взгляд от джинсов Вилле и мягко вглядываясь в зеленые глаза парня. — Почему стараешься притвориться, не придающим особого значения моему вопросу, глупцом?       — Если я скажу тебе правду, ты наконец отстанешь от меня? Хотя, боюсь, после такой правды ты можешь повести себя несколько иначе.       — Не поведу. — Решительно ответил Тилль. — С чего бы мне менять к тебе своё отношение?       — Всегда есть предел разумного и допустимого. — Вилле развел руками с таким видом, будто говорил о вполне очевидных вещах.       На самом деле, со стороны это выглядело, как бессовестная импровизация без заранее обдуманных нюансов и не имеющая логического завершения.       — Кажется, еще немного, и мой предел «взбесится». — С некоторым нетерпением проговорил Тилль.       Он не знал, что доводит его до большей крайности — невозможность прикосновений или бесчисленное количество загадок?       Как оказалось — и то и другое, в равной тому степени.       — Странно, я не знал, что ты способен по — настоящему злиться… Тилль, я не могу тебе сказать, почему Фидель меня не забирает. Дай мне фору, и, в скором времени, все станет понятным.       — Мне кажется, скоро начнутся проблемы. Нам надо придумать какую — то историю, чтобы отвести заинтересованные взгляды от нашей дружбы. Я понимаю, как со стороны это могло бы выглядеть: мужчина и парень…       — Интересно, а тебе в голову приходила мысль о подкреплении чужих фантазий? — Вилле мягко рассмеялся. — Если все говорят о том, что между нами теплые и более чем доверительные отношения, то почему же нам не поддаться соблазну, а? Разве у тебя не возникало подобного желания?       Тилль вздрогнул.       Теперь он точно не смог бы отвертеться, ведь его руки неосознанно тянулись к парню, в желании присвоить его себе — от «а» до «я», от первого вздоха, до звука сладкой страсти.       Вопросов было больше нежели ответов — в этом он был уверен.       — Хочешь, чтобы я подкрепил чужие фантазии? — Он добросовестно прикинул расстояние от Вилле до своих нервных, сжимающих подлокотники, пальцев.       — Да. Я чувствую, что тебе это необходимо. — Вилле едва уловимо кивнул, съедая директора хищным взглядом.       — Я не могу избавиться от ощущения, будто ты делаешь это помимо собственной воли. Со стороны, это могло бы напомнить эффектное желание соблазнить меня, но, на самом деле, и чует мое сердце, ты сам себе не веришь. <t ab>Вилле уязвлено отвел взгляд.       — На самом деле я боюсь своих желаний. Я слишком много думаю об этом, но не предпринимаю не единой попытки, чтобы сделать это в действительности. Я играю с огнем, и мне приятно от этого странного ощущения — того ощущения, когда думаешь, что все под контролем, а на самом деле давно погряз в собственной трусости.       — То есть, как? — Спросил Тилль, начиная понимать, что его забавляет эта странная игра.       — Когда я говорю оставить меня, это не значит, что я хотел бы остаться в одиночестве. Когда я говорю, что чувствую себя великолепно — это не значит, что я на самом деле в полном порядке. Нет, навряд ли. Я пытаюсь противоречить себе. Мое желание — стать действительной частью этого мира, хотя, на деле, выходит наоборот. Гораздо проще признать свою неидеальность, утопнуть в собственном мире и изредка подниматься за его пределы, вновь и вновь убеждаясь в черствости реального существования. Многие не могут понять, насколько тяжело «нам» приходится». «Мы» не требуем многого, и иногда хотим, чтобы, более приспособленные к этому миру, люди, ощущали нашу ранимость. Тилль, я хочу, чтобы ты согрел меня в своих объятьях. Мне сейчас настолько больно, насколько нем мой язык, желающий поделиться с тобою, гнетущей мою голову, информацией.       — Кто такие «мы», — Участливо поинтересовался Тилль, легким движением ладони призывая Вилле к себе.       Парень, словно недоверчивая кошка, приблизился к мужчине и нервно облизнул губы.       — Интроверты. Я считаю это слово моветоном, а иначе «мы» — это люди, которые живут внутри себя, внутри собственного, созданного ими, мира. Нам так проще, понимаешь?       — И в чём суть такого существования? Неужели, быть мизантропом проще, чем социально — адаптированным человеком?       — Дело не в простоте или сложности. Дело в душевном состоянии. — Возразил Вилле.       … За окном давным — давно теплился закат, а собеседники даже не обратили на него никакого внимания.       Тилль внимал размеренному ходу сердца Вилле.       Вилле ютился в сильных и успокаивающих объятьях Тилля.       Это напоминало романтическую посиделку, но на самом деле все было не столь прозаично, как казалось на первый взгляд…       — То есть, ты немного урезан в своих возможностях по сравнению с любым другим человеком? Как аутист, да?       — Как поверхностно, — Парень фыркнул. — Наоборот. В моих возможностях есть столько затейливых и глубинных миров, которые тебе и вовсе не снились. Будучи в постоянном одиночестве, пусть даже и в толпах, я умею абстрагироваться и уходить в обволакивающую тишину. В той тишине есть свои звуки. Свои лабиринты. Она неограниченна в своих размерах. Единственное, что могло бы ее сдержать — неразвитая фантазия типичного обывателя.       — Насколько материальны твои миры? Ты действительно днями пропадаешь невесть где, оставаясь своим телом в этой реальности? — Тилль округлил глаза.       — Материальны до невозможного. Что бы ты ответил, если бы я назвал тебя своей фантазией? — С грустной улыбкой спросил Вилле, прижимаясь полуголым телом к Тиллю и вызывая на его коже крохотный отряд мурашек.       — Я бы подумал о том, что ты малость сбрендил. Я не могу являться частью твоего мира, только потому что ты малость не в себе. — Мужчина отмахнулся, но не отодвинулся.       Ему было чертовски плевать на слова племянника.       Пусть хоть в астрал выходит — Тилль ни за что не обвинит Вилле.       … — Вилл, пусть будет так, как ты того желаешь. Я не отвернусь от тебя потому что я…       — Потому что, что? — Вилле облизнул пересохшие губы и с волнением посмотрел на Тилля.       В сумерках тот казался еще больше и притягательнее.       Вилле не знал, как называется это новое чувство, диктующее ему желание потрогать бугристые и рельефные мышцы Тилля. Ощутить их на языке, совсем как вкус красок или кончика грифельного карандаша.       Наверняка, у кожи Тилля имелся тот самый вкус — терпкий, многогранный вкус мужского тела, который втайне сводил юношу с ума.       Одна лишь мысль о нем, толкнула парня на немедленные действия, и ведомый своими догадками, Вилле принялся расстегивать пуговицы на рубашке Линдеманна.       Связав ее рукава за спиной Тилля, парень восторженно уставился на обнаженную грудь, на подрагивающую венку у основания шеи, которые нервно трепетали от волнения.       Его зеленые глаза неотрывно следили за манящим выражением голубых глаз, подушечки пальцев методично очерчивали ложбинки ключиц, перемежая прикосновения к оным с робким поглаживанием живота и запястий.       Рельефное лицо Тилля, отдаленно напоминающее, суженную к низу, морду голодного волка, обрамленное колкой щетиной вокруг бархатных и притягательных губ, слегка подалось вперед, для того, чтобы коснуться, удивленных и приоткрытых, век Вилле.       Парень впервые находился в опасной близости с другим человеком.       От новизны чувств его сердце бешено сжималось, выдавая череду взволнованных ударов.       Внутри груди создавалось впечатление вакуума, где каждый прилив крови отзывался для затравленного мозга чередой громогласных стуков.       — Потому что я люблю тебя, и готов тебе помочь. Разве, не эти слова ты хотел бы услышать, чтобы почувствовать себя в безопасности?       Тилль добро улыбнулся, укладывая, в свою очередь, теплые ладони на талию Вилле.       Тот засиял. Ему казалось, что эта ситуация попусту невозможна. Даже в покое, и явственной умиротворенности, он оставался диким зверем в руках охотника.       Его затравленный взгляд искал причину для стремительного бегства в недра своей воображаемой раковины — в той было место лишь на одного человека.       — Докажи мне. Дай мне поверить в то, что все хорошо. Подбери особенные слова, а я уверен они найдутся, исходящие из глубин твоей души. Слова, которые заставят меня избавиться от возрастающей боли.       — Да где же их взять? Найти ли, когда твое нутро пропитано ядом безмолвия? Когда твои эмоции окоченели, и ты не способен вернуться в, привычный для остальных людей, мир? Слишком большая загадка для такого как я.       Тилль был преисполнен сомнением в ответ на просьбу.       Он не ведал подходящих слов, он не был ангелом, чтобы даровать смирение или мессией абсолютного искупления.       Он был директором преуспевающей компании, коллекционером виниловых пластинок и средневекового китча, — разве, при таких достоинствах, он смог бы стать надеждой в лице потерянного парня?       К тому же, он не был достаточно самоуверенным, чтобы обнадеживать самого себя непременной победой.       Дело было не в обычной, в понимании людей, победе, а в человеке, которого он должен был спасти от тяжелой жизни в одиночестве.       Разумеется, Вилле устраивал его способ существования, но он, тот способ, не был правильным. А если тот просил поддержки, то прямое тому доказательство — это стоило принять во внимание.       Со стороны могло показаться, что Тилль брал на себя очень много, но парень сам пришел к нему за возможной защитой, так почему же Тилль обязан был закрыться, как многие другие, оттолкнуть и отказать тому в поддержке?       Теряясь в ощущениях, Тилль решился на ответные действия: он уложил Вилле подле себя, поцеловал того в висок и произнес три самых главных слова, которые дались ему с небывалой легкостью.       Теперь он мог произнести их.       «Я тебя люблю» — Мерно укутали их в полутьме.       Прижавшись друг к другу, они дрожали и пытались заснуть.       Та ночь сплотила их намного более, чем того следовало, а на утро была совершенно другая история… ***       Выпив по доброй порции кофе, Тилль и Вилле переместились на сидения автомобиля, — пристегивая ремни и трогаясь с места.       Очередная дорога состоялась под излюбленные звуки динамиков, и Вилле нетерпеливо прислушался к новой песне, самозабвенно вырисовывая пальцем узоры на замерзшем стекле.       Изредка он поглядывал на Тилля, делая какие — то загадочные выводы на счет мужчины. Тот нервничал в глубине души, но внешне старался выглядеть ровным и до одури степенным.       Прочитать Вилле было довольно сложным делом, поэтому директор оставил тщетные попытки и попытался взбодрить компаньона.       Хотя, и честно говоря, попытки были так себе.       — Скоро приедем, — Добродушно заявил Тилль, выкручивая руль и выезжая на эстакадный мост.       — Ты забыл добавить: «в логово» скверных и меркантильных особ, да? — Угрюмо пробормотал Вилле, доставая планшет из сумки и обновляя базу данных.       — Если перестать о них думать, то можно неплохо справиться с хандрой и подумать о предстоящих выходных в каком — нибудь укромном местечке, а?       — Возможно.       Вилле всегда отвечал достаточно лаконичным образом, вне зависимости от действительного состояния его души.       Если бы его попросили в красках нарисовать его внутреннее состояние, то он изобразил бы огромный, пышущий вулкан за толстыми прутьями клетки.       Лавой — был бы его гнев, а прутьями — все то, что сдерживало его в реальном мире и не давало развернуться в полную силу.       В конце концов, парень негаданно закрывался и предавался потокам бурной фантазии, которая была разительно краше обыденного вида из окна.       Тилль снова вез его новой дорогой, но Вилле знал, что она не являлась таковой. Просто делал вид, будто увлечен пейзажами городской агломерации.       Когда ему надоело сидеть смирно и смотреть в разрисованное, автомобильное окно, парень воровато посмотрел на Тилля и приложился головой о бардачок.       — Э! Ты чего творишь?       — Скука. — Ремни безопасности вернули Вилле в прежнее положение.       Он прикусил губу и принялся рыться в том самом бардачке, выуживая из него документы, распечатывая струнные пакеты со всевозможным содержимым, а так же — изучая записи в небольшом ежедневнике.       Все это являло для него какой — то смысл, ежели простое сидение и беспрерывное покачивание на ухабах.       В довершении своего заинтересованного осмотра, он принялся швыряться вещами в разные стороны, поэтапно заваливая каждый сантиметр хонды и сосредоточенно наблюдая при этом за Тиллем.       Тилля малость напрягала такая забава, но, в целом она была практически безвредной. Если Вилле находил отдушину в подобных действиях, то ничего плохого в этом и быть не могло.       — Тебе нравится Фидель? — Внезапно спросил Вилле, отвлекаясь от занятия и кидая на директора заинтересованный взгляд.       — Мой брат относительный зануда, любит порядок, власть, стабильность. Вполне возможно, что некоторые его качества достаточно хороши для такого лентяя как я, а некоторые ужасно чопорны в соотношении с моим мировоззрением. Собственно, да, он мне нравится, но я бы предпочел, чтобы он родился за тысячу километров от меня; К сожалению, мечты — мечтами, а реальность действительна. Вместо огромного количества километров мы живем на соседних, друг с другом, улицах, вместо взаимопонимания у нас относительная вражда, ну и порицания. Как же без них — то? Даже в количестве детей он меня обскакал. Словно из кожи вон лезет, дабы представительнее выглядеть на моем фоне. Назови хотя бы одну причину на существование взаимной симпатии?       — И то верно. — Вилле нахмурился и подпер голову рукой. — Отец завышает свои достижения, а заслуги других людей как бы «между прочим». По неизвестной на то причине, он старается стать значимым и незаменимым, хотя давно понятно, что незаменимых людей не бывает. Понятно, что все мы уникальны, но, по сути, склонны нивелировать действия других людей, а, по возможности, делать еще лучше предыдущего специалиста. Я думаю, что в конце своего жизненного пути, он начнет понимать свои ошибки, ведь, не поняв самого главного, он рискует исчезнуть понапрасну.       — Понапрасну? — Тилль с недоумением припарковался к охранной будке и поставил машину на ручной тормоз.       — Не понял самого главного. В столь коротком «отрезке времени», он смог бы познать намного больше, ежели приструнил свой гнев и поддался течению жизни.       — Как ты можешь говорить о гневе, когда сам порицаешь своего отца? Фидель не виноват в своем мировоззрении. Его не научили правильным вещам, — Тилль фыркнул и обошел машину, открывая дверь Вилле.       — Я человек, Тилль. А значит — глуп. Дай мне минутку ненависти на день благочестия, — Вилле подмигнул Тиллю и выбрался наружу. — К тому же, я не намерен ругаться с тобою из — за моего несносного отца.       Пока Вилле улыбался, его взгляд подозрительно исследовал парковку.       Находясь в тени за ограждением, на него снисходительно смотрела Бриджит, которая злобно сминала в руках рабочий кейс, поправляя ухоженные волосы.       Пренебрежительно отводя взгляд, Вилле дай ей понять, что она совершенно его не волнует. Гораздо важнее был его спутник, который заметил высокомерное выражение на лице своего компаньона.       — И чего ты так напрягся? — Спросил Тилль у Вилле, когда они зашагали в сторону черного входа.       — Бриджит. — Коротко буркнул Вилле, давая кулаком по кнопке лифта, — Следит за нами словно чертов Шерлок Холмс. Такое впечатление, будто «им» заняться не чем.       — Может, так оно и есть. Ты, кстати, не должен забывать про нашу игру, — Тилль рассмеялся и притянул Вилле к себе.       — Про какую — такую игру?       — На каждый подозрительный взгляд и шепот в нашу сторону, мы будем отвечать тайным поцелуем. К чему сплетням зря пропадать, а? — Тилль хмыкнул и блокировал кнопку за спиной парня.       Стропы лифта натужно натянулись, обездвиживая кабинку и издавая угнетающей скрежет металла.       Тилль нырнул пальцами в хитрые завитки волос Вилле и, с неподдельным удовольствием, приник к его губам.       — Помнишь вчерашнюю ночь? — Приглушенно прошептал мужчина, углубляя поцелуй и изредка отстраняясь, чтобы набрать побольше воздуха в легкие.       — Мне понравилось, — Кротко ответил Вилле, демонстрируя этот факт в своих прикосновениях, — Твое тело и за день не расцеловать — по сравнению с моим оно будто создано для того, чтобы его изучали.       — Да, и только представь, сколько сотрудников сейчас ожидают этот лифт и даже понятия не имеют о том, каково видеть тебя голым и прижимать твою спину к себе, приобщаться к твоему теплу… Как они, интересно, живут по сей день без этого, вскормленные своими дурацкими сплетнями и фантазиями? — Тилль загадочно понизил свой голос до хриплого шепота.       — Ты забыл упомянуть пошлые шутки, которые без конца не слезают с их «стертых до кровавых мозолей» языков!       — Отлично, — Мужчина хмыкнул, отмечая небывалое возбуждение.       Все сходилось до удивительной точности, — похоть отлично соприкасалась с духовностью и желанием познать внутренний мир Вилле во всех его немыслимых аспектах.       И держа в своих руках это «дикое» чудо, Тилль едва мог поверить в происходящее, представляя великое множество путей, которое они еще не прошли бок о бок друг с другом. Великое множество историй, которые они еще не пережили и не сохранили в своей памяти до конца дней своих.       Потратив львиную долю времени на поцелуи, они украдкой покинули лифт и взбежали по ступеням на восьмой этаж, где разделились и пошли в разных направлениях, вне зависимости от расставания, чувствуя единство каждой клеточкой взбудораженного тела.       Тилль столкнулся с Бриджит и, крайне — специальным образом, вышиб кипу папок из ее худосочных ручонок.       Склонившись над отчетами и сметами, Тилль помог девушке собрать бумаги, а после выпрямился, не скрывая своей неряшливости во внешнем виде.       — Мистер Линдеманн, что — то случилось? Вы выглядите немного расхлябано, — Пробормотала Бриджит, не глядя на своего шефа и отчаянно краснея при этом.       — Проспал, — Буркнул Тилль, поджимая распухшие губы и подозрительно улыбаясь начальнику продаж.       — Вы что, смеетесь надо мной? — Непонимающе пролепетала она, делая несколько шагов назад.       — Вовсе нет, милая Бриджит. А стоило бы.       — Совершенно ничего не понимаю! — Отчеканила она.       — Вы знаете Артура Гартмана? Вы ему очень нравитесь… — Тилль склонился над розовым ушком начальника и заговорщически отвел ее в сторону. — Он все время твердит об этом!       Бриджит вспыхнула от его слов, одернула мятое платье и, перехватив папки в одной руке, ринулась в сторону своего кабинета, видимо, посчитав Тилля немного фамильярным и нарушающим правила трудовой дисциплины.       Поднявшись на два этажа выше, Тилль заказал себе эспрессо и прошел в свой рабочий кабинет, где довольно улыбнулся восходящему солнцу и началу нового дня, которое обещало быть во — истину прекрасным.       Побросав гороскопы в мусорный ящик, он немного призадумался и очистил память компьютера от дурацких видео про средневековые бои.       Теперь, он чувствовал себя еще лучше, и понятия не имел, где могут быть границы хорошего настроения и довольной улыбки, которая запечатлелась на его лице подобно естественному дополнению безупречного облика.       Тем временем, Вилле сидел на несколько этажей выше, в полу — без сознательном состоянии, обводя свои губы большим пальцем и вспоминая ласки своего своенравного начальника.       Все бы ничего, но его душу съедало раздирающее чувство беспокойства, которое, вместо того, чтобы сойти на нет, усиливалось и разрасталось в своих размерах, с каждым глотком свежего воздуха.       Пытаясь покончить с самобичеванием, парень углубился в бухгалтерские подсчеты, чувствуя, как по его виску скользит капля пота. Ему было неуютно и одиноко, ведь все его мысли занимал один — единственный человек, расположившийся где — то за пределами душного кабинета.       К тому же, спустя некоторое время его начало клонить ко сну, и он не совсем понимал причину своей усталости.       Проспав изрядное количество времени, он не чувствовал привычного умиротворения.       — Будто кошки скребут, — Пробормотал он, отрываясь от компьютера и откидываясь на спинку удобного кресла.       Пытаясь отстраниться от шума за приделами кабинета, он погрузился в полную и безраздельную тишину. В ней он постарался создать полноценный мир во всех его буйствах колористики, с огромными улицами, воздушным небом и приятными симфоническими трелями.       Там, за бархатными нотками свирели, начинался неблизкий путь сквозь «свечи» причудливых зданий, по непроходимым дорогам, поросшим буйной растительностью — едва протоптанным и одичалым.       На их травянистых поверхностях он видел свои прежние следы и попытки пройти в том или ином направлении. Каждая дорога имела свою собственную протяженность — короткую или длинную, в зависимости от настроения на момент ее открытия.       Блуждая по этому миру, он чувствовал, что предал свою тайну, ведь теперь в её потаённом уголке существовал и другой человек.       Пытаясь найти оправдания своему поведению, Вилле представлял Тилля не слишком важным, а значит — не нарушающим законов.       На самом деле, парню важно было знать, что покинув свой привычный «мир», он сможет спокойно существовать в реальности, приукрашивая оную на собственный лад.       Никто бы не мог ему помешать в этом.       Важно было знать, что его старания не окажутся тщетными: его не бросят и не попытаются воспользоваться шансом разрушить чудесные «дворцы», в которых Вилле любил, время от времени, прятаться.       Желание не стать уязвимым поглощало его в своих жгучих объятьях.       Вилле вспомнил своего отца, маму, старшую сестру, и от этих воспоминаний его сердце болезненно сжалось.       Сложно было не судить своих родителей за неприятие собственного чада.       Вилле не был ни плохим, ни хорошим. Он просто был, и просил не очень много — принять его таким, каков он есть на самом деле, а не подстраивать под чужой ритм и на протяжении всей своей жизни заставлять делать то, что ему велено, якобы, правильными людьми, которые знают толк в идеальном существовании.       Отец формировал Вилле как лидера, робота, общественного деятеля, но, с самых первых минут осознания, Вилле начал понимать — такая работа была не для него.       Предпочитая прятаться в своих мирах и обожая личное пространство, он предпочел министерству — работу художника, где мог бы открыть свой талант во всей его поразительной красоте.       Да, такая работа была бы низкооплачиваемой, нерентабельной, усидчивой, иначе говоря: «бесполезной» по словам Фиделя. И такая перспектива устраивала Вилле. Вполне возможно, позволь отец свершиться тому желанию, Вилле не стал бы ограждать себя от всего мира и сооружать стену между собой и теми, кто поступал правильно в отличие от него самого.       Понятно, что это был маленький сарказм по отношению к другим людям, ведь не существовало идеального выбора, сделанного человеком. Был лишь выбор, тот самый путь, дорога, которые вели «путешественника» в определенном направлении, не гарантируя ему, ровным счетом, ничего.       Любой путь мог бы стать пагубным или созидательным, корректируясь личными качествами идущего.       Да и, думаю, не стоит говорить о таком слове как мотивация — без нее совсем никуда.       Тот, кого гнобят с самых юных лет, навряд ли станет уважаемым человеком, ведь ему будет не дано узнать вкус настоящей победы, остроту приключений и яростный блеск азарта в глазах.       Можно конечно и с этим поспорить, но факт остался бы нерушимым во всех видах спора.       Вилле верил, что родители родили его не как индивидуума, а как естественного продолжателя своих начатых дел.       Была ли в этом свобода?       Отнюдь.       Ничего более глупого, придуманного людьми, в принципе не существовало.       И, к слову, главным качеством интроверта была возможность анализировать поступки на холодную голову, в целях формирования своего сознания.       Каким образом можно было понять теорию, не приступив к практике и не нарушить не единое из правил, чтобы понять суть составляющей всей жизни?       Как можно было понять, что стоит оставаться на «месте», не пройдя длинный путь собственными ногами, а опираясь на мнение другого человека?..       Кто не ошибался, тот не закреплял в памяти правильную систематику действий.       И, как можно было петь «песню», не веря ни в одно ее слово?       Не испытывая страсти, не проверяя на прочность свой «голос» и не зная ее окончательного исхода?       Вилле знал, что ничего этого не существует (я говорю о мирах, создаваемых ими, о вранье про их радужность и соцветия, череды дорог).       Все это было метафорой, чтобы прятаться от окружающих и разгадывать тайну в одиночестве, предаваясь ей полностью, позволяя ей течь по своим венам и смешивая ее с геномом своих клеток.       И важнее всего, он это понимал, найти спутника в этих странных стремлениях…       Но, к сожалению, парень слишком заигрался в своих мыслях, и об этом чуточку позже.       Выныривая из размышлений, он удрученно одернул офисную занавеску и пустым взглядом рассматривал муравейник из людей, тех что сновали у окна, занимаясь привычными делами, разговаривая, отвешивая шуточки и пересекая шумные, битком набитые коридоры.       Из всех его мечт, самая главная провоцировала его подняться и последовать к Тиллю, чтобы укрыться от тайных обид под «крылом» верного спутника… ***       Тилль и Вилле сближались все больше и больше — разве что жизнь друг без друга не представляли.       У них не было повода для ссор, ведь они отлично понимали друг друга и старались уважать занятость каждого.       Вилле предпочитал покидать дом и спозаранку бродить по окрестностям в поисках нового вдохновения. Его не беспокоила протяженность путей и то, насколько далеко он отправится в следующий раз.       Все дороги имели свой логический конец, в конечном счете приводя его к нужному дому, тому дому, что самозабвенно поблескивал золотистыми окнами, источая ровный и добродушный свет из своих ставень.       Находить этот дом — стало его захватывающей игрой.       По предположению Вилле, у места, где он был расположен — имелся определенный фон, и даже снег здесь был другим, нежели на подъездных дорожках других зданий.       Местные здесь были представительными, но не очень нудными, и данный факт волновал Вилле в последнюю очередь.       Начиная разгадывать манеру своего поведения, Вилле мог уйти в депрессию, иначе и быть не могло. Ему все время казалось, что он докучает Тиллю своими странными выходками и разговорами на углубленные темы.       Тилль же нисколько не заботился по этому поводу, принимая всё должным образом.       К тому же, у него было свойство к маниакальным пристрастиям, так почему Вилле не мог стать для него таковым?..       Подождав Вилле с прогулки, Тилль вновь поехал на работу, расслабившись и поглядывая на вывески, пролетавшие мимо автомобиля с, соотносительной тому, скоростью.       Приехав на рабочее место, Тилль исступленно выжал сцепление и сдал назад, оставив Вилле на тротуаре.       Покамест он запирал машину, к Вилле подошел один из сотрудников и завел с ним разговор. Мужчина, оставаясь близ машины и вытаскивая поклажу из багажника, выжидающе прислушался к разговору исходившему от собеседников.       Вилле расцвел в улыбке и они с Рихардом ударили по рукам.       Рихард Круспе был неплохим малым, чем и нравился Тиллю.       Не сказать что тот был идеальным сотрудником, но, по крайней мере не чесал языком направо и налево.       — И что же он тебе такое сказал? — Назидательным тоном произнес мужчина, когда парень вернулся восвояси.       — Ну, он сказал что завтра юбилей компании, и мы, с тобой, могли бы прийти в бар, дабы отпраздновать это событие. Вполне пристойное предложение, ты не находишь? — Задумчиво проговорил Вилле, забирая у Тилля корзинку с подарками. — Кстати, откуда у тебя такие очаровательные корзины? — С ухмылкой добавил он, прокручивая ношу вокруг своей оси.       Через плетенные ромбики попадал яркий, солнечный свет, отчего содержимое корзины переливалось янтарным, приятным свечением.       Вилле залюбовался тенями и его лицо слегка смягчилось.       — А, праздник… — Тилль спрятал глаза и захлопнул багажник, — Ты обязан знать, моя тетя плетет их, а еще держит отличнейший магазин в Берлине. Она флорист, и корзинки считает неотъемлемым дополнением к вьюнкам.       — Как много слов о корзинах и так мало о празднике. Почему ты не сказал мне о нем?       — Видишь ли, Вилл, — Пробормотал Тилль, забирая подарки и ненароком касаясь его запястья, — Я прекрасно знаком с твоим высокомерием относительно коллег, поэтому будет лучше, если ты не пойдешь на этот праздник. Я не уверен, что смогу разнять драку будучи в нетрезвом состоянии.       — О, держишь меня дома подобно экспонату, — Хлестко проговорил парень, отворачиваясь и идя к зданию, — Надеюсь, тебе за меня стыдно не бывает, а Тилль?       — Ничего подобного, — Вспылил мужчина, пытаясь поравняться с мальчиком. — Если хочешь, то пошли. Я не стану никого держать!       — Вот и славно, — Парень хитро улыбнулся, понимая, что победа на его стороне.       В течении дня сотрудники только и делали, что отлынивали от работы и рассматривали циферблаты своих наручных часов, считая остаток времени до грандиозного праздника.       Вилле слегка приуныл и попытался найти Тилля, обнаружив его в офисной столовой. Тот корпел над пластиковым контейнером, подозрительно обнюхивая курицу.       В столовой было больше дюжины человек.       При появлении Вилле они заглохли и принялись его рассматривать будто космический корабль, перенесшийся к ним с другой галактики.       Пытаясь привыкнуть к злачной тишине, парень присел за стол к Тиллю и Артуру. Второй из которых, доброжелательно кивнул Вилле.       — Я понимаю, вечером нас ждет превосходная пирушка? — Живо пробормотал худощавый блондин, Артур, нанизывая засоленную помидорину на вилку.       — Похоже на то! — Тилль ухмыльнулся, давая Вилле легкого тумака. — Гартман, Вилле практически ничего не ест, будто святым духом питается. Думаешь, это нормальное явление в его возрасте?..       — Очень мило. — Буркнул Вилле, пытаясь приноровиться к спинке стула и сносно выглядеть при этом.       Голову пришлось повернуть немного вправо, а левым глазом оценивать обстановку за соседними столами, где начинали перешептываться болтливые рты сотрудников смежных отделов.       — Где у вас выключатель? — Любознательно поинтересовался парень, укладывая ладонь на бедро какой — то рыженькой. Та отлипла от своего друга и посмотрела на Вилле круглыми глазами.       — Что вы себе позволяете, мистер Вало! — Вскрикнула она, резко дергаясь и убирая руку сотрудника со своей ноги. — Вы в своем уме?       — Я же сказал, я ищу переключатель, — Устало произнес Вилле, — Со сплетен на региональное радио. Хотя, стоило бы поискать в голове. Думаю, поиски бы прошли намного успешнее.       Круспе тоже затих, но его взгляд, в отличие от взглядов других, был ехидным и заносчивым, под стать лицу Артура.       Ему тоже не нравились болтливые несушки с куриными мозгами.       — Это действительно бесит. — Вторил он, поддерживая Вилле и уничтожая рыжую Адель неистовым взглядом. — Вам что, больше занять себя нечем? Вы самих себя — то в зеркало видели?       — Вот и Вало в столовой, вот и проблемы, — Бриджит закатила глаза, — Мистер Линдеманн, вы его на цепь, пожалуйста, сажайте. Ваш питомец позволяет себе слишком многое. И, расчесывайте почаще, не то всех сотрудников распугает.       Тилль выронил вилку и вздернул брови.       Он переводил взгляд с Вилле на Бриджит, напрочь забыв о завтраке и посчитав нужным уставиться на свою подчиненную с видом маньяка — убийцы.       — Я бы попросил вас о субординации, — Спокойным голосом проговорил директор. — Позвольте узнать, что вас смущает в моем племяннике?       — Он диковинный, — Бриджит поджала губы и надменно посмотрела на, сжавшегося от боли и непонимания, Вилле. — Неужели вы этого не замечаете, Тилль?       — Думаю, у него на это есть полное право. Дорогая Бриджит, кто вам давал право порицать людей за их социальную адаптацию? Неужто, вы лучше него, со всеми своими гримасами, в коих нет ни капли искренности? Я бы не стал с вами заводить отношений, не стал бы за километр подходить к вам. Право, вы отличный сотрудник, и именно поэтому мне приходится терпеть вас в своей компании. — Тилль свирепо толкнул вилкой в салат и, передумав, отправил его на край стола.       Теперь Бриджит и Тилль смотрели друг на друга.       В их глазах плясали дьявольские костры.       Вилле поджал губы и, не долго думая, вылетел вон из столовой.       Плутая по пустым коридорам, он в сердцах ненавидел эту чертову компанию с деловитыми, но, лишенными капли совести, людьми, которые растерзали бы его за милую душу не будь здесь Тилля.       Тот защищал его подобно каменной стене, и Вилле была приятна эта отеческая защита, но он не мог вечно прятаться под покровительством сильнейших.       Неужели, он был рожден ради того, чтобы ютиться в сумрачных объедках от чужого величия…?       Слезы не желали останавливаться. Они текли из глаз, огибая скулы и скатываясь куда придется — на кончик носа, на губы, облекая подбородок.       С новым потоком, лицо приятно охлаждалось. Мысли становились более отчетливыми и менее несуразными.       Глоток свежего воздуха, проникший из неплотно — закрытого окна, освежил мокрое лицо парня, — Он достал пачку сигарет и примостился на подоконнике.       С сигаретой он чувствовал себя менее одиноким, пока «их» прочный союз не разрушили торопливые шаги снизу.       Тилль искал его, а значит мог увидеть признаки слабости.       Вилле тот час избавился от слез и часто поморгал, пытаясь придать своим глазам менее печальный вид.       «Ну вот, кажется, все в порядке», — Меланхолично пробормотал он, готовый к встрече с задумчивым, и до одури полюбившимся, лицом Линдеманна.       Вскоре, Тилль нашел Вилле.       Они молча сидели друг напротив друга, старательно отводя глаза и делая вид, что заняты созерцанием окрестностей, хотя, не было вида краше, чем знакомые, улыбчивые морщинки Тилля.       Для Тилля же, не было ничего прекраснее зеленых и заискивающих глаз Вилле, что таили в себе отблески солнца, могучую зелень лесных чащ и перламутровую росу в виде недавно — «отзвучавших» слез.       — Я приструнил Бриджит, — Произнес Тилль, привлекая Вилле к себе и гладя его непослушные волосы на, такой же непослушной, умной голове.       — Ее вряд ли что — то осадит. — Глухо отозвался парень, расслабленно прикрывая глаза и злясь от невыносимого желания мести.       — Наверное, думаешь, каким способом отправить ее на тот свет, да? — С ухмылкой прохрипел мужчина.       — Именно. Нельзя же просто так позволить ей обсуждать других людей!       — Вилл, милый мой Вилл, ну почему ты такой неспокойный? Думаешь, я бы не мог их всех уволить и защитить тебя раз и навсегда от любой напасти, пусть даже не со стороны сотрудников, а со стороны всего мира? Мог, и на все сто процентов. А толку — то? Идиоты учат нас, какими стоит быть: искренними, человечными, обходительными. Какой бы был из тебя Вилле, если бы все было так, как ты того хотел? Ну, прекращай дуться…       — Давай никуда не пойдем, — Жалобно попросил парень, — Останемся дома, закажем пиццы, посмотрим какую — нибудь дурацкую комедию. Все что угодно, лишь бы не думать. Это, ведь, так просто.       — Вот поэтому, я и не хотел идти ни на какой праздник. Уж поверь, я знаю своих сотрудников долгие годы, потому, могу предоставить тебе краткий пересказ вечера, приводя в пример различные факты из жизни празднующих. С одной, конечно, разницей — я высмею их так, как никто бы не осмелился высмеять тебя в моем присутствии.       — Дерьмовая перспектива, — Пробурчал Вилле, решаясь на улыбку.       — Поехали, Вилл. Пицца, кофе и дешевая комедия, все, как ты любишь.       — Французская? — С пущей улыбкой уточнил Вилле.       — Да хоть порно, главное, чтобы ты улыбался, — С иронией подытожил директор, снимаясь с места и беря нервную ладонь племянника в захват своих горячих пальцев. — Можешь сам отвезти нас до дома. Я не против.       — О, ты слишком рисковый человек.       Вилле бросился к лифту, увлекая Тилля за собой.       Слишком немного надо было для счастья.       Он во всех красках представлял их торжественную посиделку при голубом свете экрана, в теплом пледе и со знакомым шепотом Тилля на ухо.       Тот шепот часто любил повторять, что все хорошо, и Вилле не смел обманываться серыми буднями.       Вполне возможно, все было не столь плохо, насколько требовала капризная и прихотливая судьба. Достаточно было протянуть руку, и суть происходящего сама укладывалась в ладонь, приобретая вид не чешуйчатой и злобной змеи, а мягкой лисы, которая лукаво вытягивала свою мордочку навстречу приключениям.       Свернув с проезжей части в сторону пригородов, Тилль пригласил Вилле за водительское сиденье, но тот отказался.       Губы парня сжались до неистово — голубого оттенка, выказывая неуверенность из обладателя.       — Я никогда не водил машину, — Вилле гипнотизировал взглядом панель управления с множеством различным кнопок и переключателей.       — Это мишура, — Тилль отмахнулся. — Все, что тебе нужно знать — три педали, коробку передач и, о это самое сложное, надо не забыть вставить ключ зажигания.       — Хватит угорать надо мной, — Вилле боязливо сполз с пассажирского сиденья, нагло тесня водителя к окну. — Итак, с чего начать?       — Мне неудобно, и я не вижу дорогу, — Пробурчал первый, не зная куда ему деваться в данных обстоятельствах.       — А так, видишь? — Вилле выпрямился и подозрительно посмотрел на Тилля.       Тот и бровью не повел.       — Вилл, либо езжай, либ… — Тилль осекся, почувствовав дыхание Вилле на своей ключице. — Что происходит?       — Никого нет. Эта дорога совершенно пустая, и мы на ней единственные. Тебе это ни о чем не говорит?       — Пытаешься развести меня на свои подозрительные игры… — Со знанием дела прошептал Тилль, чувствуя, что даром это точно не пройдет.       Того и гляди, у него сорвет крышу, и он пустится во все тяжкие, что, наверное, не есть правильно.       Хотя, откуда ему знать?       Он мгновенно сменил положения их тел. Теперь, Вилле был снизу, а Тилль нависал над ним подобно монументу.       Губы парня заинтересованно дрогнули, глаза потемнели от испуга и желания, — того и другого было в равной степени.       — Ты знаешь, что следует за такими «трюками»? — Жарко прошептал Тилль, подминая под себя провокатора и припадая губами к его шее.       — Боль, удовольствие, полное слияние душ и тел… Поправь меня, если я ошибаюсь, — Сосредоточенно прошептал Вилле, приподнимая свитер Тилля и печатаясь кончиками пальцев в рельефные мышцы своего друга.       — И откуда в тебе столько похоти наравне со страхом? — Восторженно прохрипел мужчина, освобождая Вилле от пальто и разрывая на нем рубашку так, что пуговицы не выдержали подобного натиска.       — Это и для меня большая загадка, — Таинственно проговорил парень, пытаясь прильнуть к вызывающим и влажным губам своего спутника.       — Лучше дома, — Сбившимся голосом прошептал Линдеманн, отворачивая лицо и не давая Вилле завершить желаемый поцелуй, — Здесь не очень то удобно…       — Любишь ты заинтриговать, — Со вздохом ответил парень, — Теперь это не моя привилегия. Он уперся коленом в пах Тилля и его глаза, Вилле, стали еще соблазнительней, чем прежде.       Расценивая размеры и примиряясь к новым ощущениям, Вилле бессознательно откатился на пассажирское сиденье и с, небывалой грустью посмотрел на свою порванную рубашку.       Она, ровно как и весь он сам, была пропитана тяжелым и волнующим ароматом Тилля, вперемешку с запахом кожаного салона и приятных ноток парфюма, состоящим из зернового кофе и чего — то, доселе, неизвестного.       Отправляясь туда, где их никто бы не сумел изобличить, потревожить и переубедить, Вилле и Тилль предпочли молчать всю дорогу и, лишь по прибытию на место, они позволили себе расслабиться и ступить на мерзлую землю владений Линдеманна.       Уже там, под заснеженной копной вековых деревьев, они немного расслабились, вкушая полночный аромат тихо падающего снега.       Тот снег был свеж и ароматен, он словно нес в своих маленьких и переливчатых «цедрах» настоящие вольты, что заставляли эти невесомые «произведения искусства» стать воистину ослепительными и с виду, кажется, начиненными самыми настоящими, электрическими лампочками.       Податливый и торжественный снег услужливо приминался под подошвами, являя друзьям заснеженное поле с вычурными мачтами деревьев. На голубоватой верхней его части выступала прозрачная пыльца, крошка, которая неслась под порывами ветра, исчезая в завьюженных подворотнях.       Я не зря отметил это зрелище, поскольку Вилле предпочитал рассматривать пейзаж дольше обычного.       Он растерялся от неожиданного открытия — то внушало ему страх неопознанного, невиданного, и, доселе, незнакомого.       Вместе с тем, словно крохотный намек, его догадкам способствовало странное ощущение в области груди и височных долях.       Снег просил вспомнить о том, о чем он мог забыть в попытке уединения и вечного побега от одной — единственной проблемы.       Что угнетало его?       Чего он не помнил, или, поставлю вопрос ребром: что старался выкинуть из своей памяти?       Почему не желал возвращаться в родной дом, нашедши утешение в своем друге?       Почему не смог идти дальше и схватил Тилля за прохладные пальцы, чувствуя как силы покидают, истощенное от физических и моральных недомоганий, тело?       В желании задать тысячу вопросов, Тилль схватил мальчика на руки и отнес его в дом.       И для него и для Вилле эта встреча была не случайным совпадением, ведь до первого знакомства в офисе, Тилль затруднялся вспомнить предшествующие тому моменты и воспоминания. Словно его жизнь переписали и начали не с самого начала, а с определенного развития событий.       Каких? — Со встречи в кабинете.       Теперь, познав друг друга в горести и печалях, они готовятся заняться любовью, в надежде заполнить угнетающую пустоту вокруг них. В желании достичь гармонии, и научить этому свои сердца, когда они соприкоснуться друг с другом…       Тилль укладывает Вилле на покрывало и исступленно печатается кулаками по обе стороны от того, в бессилии и злости.       — Я люблю тебя, — В бессилии шепчет он, срывая с жарких губ безвольный и бессвязный трепет, пропуская гладкие волосы сквозь, скрюченные от волнения, пальцы.       Ответом служит незамысловатый стон и теплый голос в темноте:       — Я виде тебя раньше, но не помню где.       — Ясно как день, ведь я брат твоего отца, — Скованно отвечает Тилль, снова и снова погружаясь в соблазн с головою.       — Нет, ты не брат моего отца, и никогда им не был, — Легкомысленно отвечает Вилле, напрягая мышцы и выпутываясь из объятий. — Ты не он.       — Кто, кто же тогда? Ты вечно морочишь мне голову, мы знаем друг друга целый месяц, а будто вечность к ряду. Я бы не смог не влюбиться в тебя, даже если бы не знал тебя раньше. — Тилль замирает и его глаза светятся отчаяньем в паре — тройке дюймов от лица парня.       — Не забудь эти свои слова — они тебе пригодятся в неблизком пути, когда начнешь терять голову от новых ощущений.       — Я заранее готов к такому повороту, а иначе было бы это любовью? Как, если по — другому? Без страха, без недоговоренностей, без вероломства? Я не знаю, как там за пределами наших тел, но порознь нам точно станет страшно, верно?       А станет ли тебе страшно, если я открою тебе главную свою тайну? — С тоской проговаривает Вилле, снимая свои ладони с лица любимого, отрешенно устремляя взгляд и внемля чему — то неизвестному.       — Станет, но я по — прежнему буду с тобой. Что бы ты ни сказал, и что бы не задумала твоя странная голова.       — Хорошо. Я готов сказать, почему мы всретились, и почему я не могу уйти отсюда…       Вилле кивает, поднимается с кровати и идет в сторону коридора.       Тилль не готов потерять его из виду, поэтому отправляется вслед тому, чтобы получить ответы на все, волнующие его, вопросы… ***       — Здесь холодно, — Прошептал Тилль, явно не понимая почему температура вокруг их тел сделалась поразительно вязкой и зябкой по своему содержанию.       Мужчина все время оглядывался на Вилле и застенчиво опускал голову, всякий раз, словно боясь потревожить и без того хрупкое равновесие кудрявого спутника.       Вилле отметил эту неловкость, но предпочел не обращать на нее совершенно никакого внимания. Похоже, его заботило нечто похлеще банального перепада температуры с теплой на более холодную.       В конце концов, они поубавили свою спешку, продолжая двигаться в менее быстром темпе.       Теперь они двигались по бесконечному тоннелю, а Вилле даже не подумывал пояснить Тиллю о сути происходящего.       Мужчина давно свыкся с ощущением скованности в груди, с беспрестанным дыханием, коими невозможно было руководить, — выровнять, либо свести на нет.       Скорее наоборот пытался привыкнуть к стуже и гулкому сердцебиению.       Наконец, Вилле грустно улыбнулся и свернул в сторону — подзывая Тилля поближе к себе, и к тому месту на котором прочно расположились его тяжелые ботинки с железными носами.       Как оказалось, они приблизились к дому (!), да вот беда — Тилль не помнил, чтобы в его гостиной был тоннель — ход в пару километров длиною.       Еще более загадочным оказалось строение, выполненное с учетом агломерационных стандартов: жилой особняк с горящими, словно две исполинские свечи, окнами.       В его уютном, пропахшем ароматными пряностями, нутре находилась состоятельная семья, состоящая из трех, разных возрастов, детей и четы преклонного возраста.       С некоторой неохотой, Тилль признал в долговязом мальчике самого Вилле Вало, того, что стоял перед ним так близко, будто пытался этим действием доказать свою схожесть с его теперешним спутником.       Тилль чертыхнулся и повернулся к «настоящему».       — Вилле, этот парень… ты сам? — Не веря своим глазам, пробормотал Тилль. — А тоннель… Как он мог оказаться в моей гостиной? — Более вялым шепотом прибавил он, не ожидая обстоятельных объяснений от оппонента.       — Да, это я, — Вилле шумно вздохнул и припал носом к увлажненному стеклу. — Вернее я, но несколькими неделями ранее.       — Мы в прошлом?       — Да. Это — тот самый день, когда я впервые придумал тебя.       — Кажется, ты и правда ненормальный, — С сочувствием ответил Тилль, впредь решая не удивляться ни чему такому, что могло бы произойти с ним в присутствии юного умалишенного.       Правда, к чему сходить с ума, когда странности становятся неотъемлемой частью твоего теперешнего существования?       — И зачем же ты придумал меня? — Для проформы поинтересовался руководитель отдела. — Тебе стало скучно?       Вилле помотал головой, рассыпая кудри по плечам и хмуря брови.       — Мне было одиноко и страшно.       — Мне всегда казалось, что твоя семья жила в достатке, а родители, хоть и были несносными занудами, от всего сердца любили тебя. Хотя, с другой стороны, зачем тебе придумывать? Я не заметил за тобой ни капли лжи пока ты жил у меня.       — В том — то и дело, Тилль, я не вижу смысла врать тебе. Я по сей день ненавижу их, ненавижу за то, как они со мной обращались. Отец бил меня. Мать же, хоть и была вполне себе порядочной женщиной, вместе с тем была и двуличной в моем воспитании. Я ни в коем случае не порицаю ни ее, ни его, но смею заметить, что и чувства благодарности не испытываю. Как бы ты сам поступил на моем месте?       — Наверное, как и ты, — Поразмыслив, ответил Тилль, — Ушел бы от реальности, но не стал бы сдаваться не смотря ни на что. Я понимаю, каково это — жить с теми, кто тебя не принимает. А еще, знаю, насколько страшно, позволить этим людям исковеркать твою судьбу…       — Отчасти это так, и знаешь… Я бы стерпел все, что угодно, лишь бы они не лишали меня права рисовать. Они могли меня тузить, сколько их душе угодно, но выращивать из меня их подобие — навряд ли. Я верю, Тилль, что у каждого человека в этом мире есть свое особое предназначение, и если мы пользуем чужими возможностями и занимаем чужое место на воображаемой шахматной доске, то лишаем другого человека права на мечту. Так ли это?       — Кто я такой, чтобы отвечать, — Мужчина хмыкнул. В его глазах обрисовалось горе, и он не нашел ничего правильнее объятий, — добрых, ненавязчивых и отеческих.       Он чувствовал дыхание мальчика на своем лице. Чувствовал, как дрожит его тело, и смирялся с новым миром — доселе непознанным, а теперь понятным и просящим поддержки.       Да, он верил, что мальчик нуждается в ласке. В этом нет ничего сложного, и разве его родители не могли дать ему ту крохотную толику родственного тепла, способного растопить сердце юного интроверта?       Протянуть ладонь вместо кулака?       Воспоминания продолжили происходить за холодным «натюрмортом» окон.       Тилль смотрел в окна чужого дома и видел в нем мальчика, который уставился в стену и безвольно скользил взглядом по истоптанным эскизам, по сломанному мольберту, по разлитым «морям» красок — маслянистых и поблескивающих словно змеиная чешуя.       Мальчик хотел убежать из дома, забыть то, что приключилось с ним. Забыть, как страшный сон, как неудавшийся день, как ненастную погоду притворившуюся в бархатную летнюю ночь.       Чего боле Тилль хотел? Ворваться в дом и спасти беднягу? Пожелать его родителям, его, Тилля, близким родственникам, несчастий и проклятий?       Или же увести Вилле? Спрятать? Согреть?       Покуда он думал, спутник менял картинки, и все больше боли обрушивалось на пресыщенное сознание мужчины.       — Я понял… — Вдруг вскрикнул Тилль, — Ты убежал из дома?       — Если бы… — С тоской проговорил парень, — Мне слишком сложно рассказать тебе о том, что произошло со мной на самом деле…       Парень мягко отстранился от Линдеманна.       — Можно, я проведу этот рассвет с тобой? Проведу, потрачу, как последнюю сотенную купюру, разотру по ветру?       — И для чего?       — Для того, чтобы помнить о тебе, но двигаться дальше. Ты ведь не хочешь, чтобы я занимал место юриста, пока на другом краю света грустит маленький эрудит, роняя капли масла на испорченный холст? Жизнь одна, понимаешь? Я не хочу ее потратить зря. Не хочу, оправдывать надежды других людей, и исполнять желания глупых взрослых. Я не джин в бутылке. И не клоун, чтобы кривляться и примерять чуждые мне маски, выдавая себя за другого человека. Пусть я буду художником, пусть родители возненавидят меня, но, я буду питать свою мечту до последнего удара сердца. Я думаю, в этом и есть смысл жизни…       — Мы могли бы пройти этот путь вместе, — Возразил Тилль. — Почему в твоей мечте нет места для двоих?       Теперь в его голосе слышался упрек и нежелание смириться со словами парня.       Быть может, тому виной было постоянное одиночество Вилле. То одиночество, которое не желало вовлекать в круг доверия посторонних свидетелей.       — Быть одиноким — неправильно.       — Как — то ты сказал мне, что никогда бы не забыл встречу со мной… Так? — Вилле повернулся лицом к Тиллю и пронзил его изумрудным взглядом.       — Так.       — Так почему ты забыл меня?.. ***       Ночную тишь прорезал свистящий вопль «лысых» шин.       По главной магистрали Фридрихштрассе рассекал серебристый Volkswagen Touareg, заполненный до отказа, и всячески игнорирующий дорожные указатели, которые перемежались со светофорами и светоотражающими конусами, установленными здесь в качестве подстраховки для неродивых гонщиков.       Водитель изрядно нервничал, пытаясь вписаться в ленивый ряд «горожан».       Ударяя по баранке и морщась от ослепительного света встречных машин, Фидель вел увлеченную перебранку со старшим сыном.       Вилле сидел на заднем сиденье автомобиля, прижатый между двумя сварливыми сестренками, и отчаянно пересказывал своему отцу немыслимое количество причин, по которым, якобы, они должны были вернуться домой и отложить поездку в Лейпциг.       — И с чего ты взял, что я вернусь? — Ревел Фидель, и в его голосе было столько угрозы, что у любого бы поджилки затряслись. — Из — за твоей дурацкой художественной школы и пары — тройки друзей, которых ты подкреплял ложной информацией? Да? И почему ты не мог им сразу сказать, что никогда больше не вернешься в Берлин? Что в этом сложного?       — Потому что я верил в то, что мы останемся. Ты мог запросто передумать! — Вилле в сердцах ударил ладонью по стеклопакету, чем вызвал недовольный взгляд у матери и сестренок. — Да что в этом плохого, в конце — то концов?       Те в выжидании насупились.       Отец вынашивал на своем языке очередное оскорбление, и делал это столь старательно, будто оберегал подобно мамаше каждую букву из своего раскаленного «чрева».       — Поговори мне еще под руку, — Злопыхал отец.       Он резко крутанул руль и вписался в полу свободный ряд иномарок. — Ты никогда не отличался особым умом, чертеныш.       Тут он слегка вздрогнул, едва не вписавшись в служебный автобус.       Обогнав его и поравнявшись с кабиной водителя, Фидель погрозил кулаком престарелому мужчине и громко заорал:       — Смотри куда прешь, старый идиот!       — Дети, ваш папа немного не в себе. Простите его, — Грустно ответила мать, оборачиваясь к ребятам.       Она отдала Вилле свой планшет, в ярой надежде, что он сможет заменить подростку друзей, мольберт и все то, чего он лишился уезжая из родного города.       Но, не тут — то было.       Вилле потряхивало от подобной фамильярности: «Как, ну как, скажите, компьютер мог заменить ему дружбу, мечту, прогулки по полюбившимся окрестностям?       А добрую соседку, что угощала его самыми диковинными и вкусными пирогами в мире?       А расшатанную скамейку в парке, где собирались его одногруппники, да и сам Вилле, обсуждая очередной и замысловатый урок мистера Финна?       А миловидную одноклассницу, в которую он бы влюблен, как говорится «по самые уши»?       А крышу многоэтажки, с которой был виден весь город, обрамленный золотыми лучами солнца? На той крыше и кисть по особенному велась, — мягко, плавно, словно ветерок…       А теперь, Вилле предстояло все это потерять, ради дурацкого решения отца — покинуть Берлин и переселиться в Лейпциг, где, по словам Фиделя, образовалась приемлемая почва для его рода работы. А Фидель, как уже известно, был ярым фанатиком своего дела, юристом, не терпящим пререканий и, уж точно, далеким от творчества и прочей ерунды, которая «развращала» сознание инкубаторских «цыплят».       — Вот бы остаться здесь, — Со слезами на глазах прошептал Вилле, пытаясь не думать о томительных и серых буднях вне любимого Берлина.       Он смотрел на затылок взбешенного отца и практически не видел его, хотя, тот и был паре сантиметров от пальцев подростка.       В воображении юного интроверта, они взбирались по высокой горе, откуда было видно абсолютно все окрестности. Взбирались для того, чтобы смотреть свысока на мечту Вилле Вало — мечту приемного сына Фиделя.       — Вот бы остаться…       Далее Вилле не смог продолжить, потому что в Touareg врезался грузовик.       Парень навсегда запомнил этот момент.       Скорее, он больше чувствовал, чем видел, а по ощущениям их столкновение напоминало мясорубку, в буквальном смысле этого слова.       Он не видел смерти своего отца, ровно как и не заметил кончины матери.       Кисть Вилле неприятно хрустнула под весом сестры, — ту придавило с правого бока.       В долю секунды машина превратилась в камеру пыток, где последние выжившие пытались найти крохотное оконце выхода.       Вилле пробовал открыть двери — обе поочередно, но аварийная система блокировала их. Тщетные попытки выбраться запечатлелись кровавыми капельками на подлокотнике и стеклопакете.       Хуже того, стало последнее действо, когда машина слетела в кювет и, лихо перекувыркнувшись, оказалась на самом дне небольшого водоема.       Погружаясь в объятья болевого шока, Вилле отметил, что неплохо было бы нарисовать эти нефритовые разводы на глади воды.       А потом, вспомнил, что вряд ли выберется наружу, да и кисти рук у него были сломаны… Не говоря уже о других частях тела.       Вскоре, почти ушедши под воду, Вилле заслышал заунывные сирены скорой помощи, тревожную трель полицейских машин.       Эти звуки сводили парня с ума, ведь он знал, что в скором времени им станет некого спасать.       Тогда, не надеясь на лучший исход событий, он проклял эту поездку, эту дурацкую ночь, которая отняла у него самых лучших на свете людей.       Он понял, что Фидель был не так плох, но не мог перестать его ненавидеть, и, честно говоря, эта ненависть становилась скорее маниакальной — не основанной на чем — то существенном и действительно стоящим, наряду с потерей самого дорогого на свете, — семьи.       Когда последние толики сознания стали покидать его туманную голову, рядом с ним возник широкоплечий мужчина, который принялся при помощи лома извлекать Вилле из «железного плена».       — Артур, а ну иди сюда, помоги! — Воскликнул широкоплечий, пытаясь справиться с помятым и, принявшим неизведанную форму, корпусом автомобиля.       — Господи Иисусе, — Взволнованно прошептал сухопарый, настигая напарника и кидаясь ему на помощь, — Вот ведь сменка — то сегодня…       — И не говори, — Буркнул широкоплечий, — А в гороскопах писали про тяжелую неделю…       — Ох, уж у кого и выдалась тяжелая неделька, так это у паренька, что застрял с поломанными костями в этой «колымаге». Так что, не бухти и приступай к делу.       — Жуткий у него взгляд, — С гримасой выдавил широкоплечий, крякнув и содрав крышу с салона, подобно апельсиновой корке, — А вот и врачи подоспели… Говорить можешь? Эй?       — Отвезите меня домой, — Заплетающимся языком попросил Вилле, прикрывая глаза и давясь от слез.       — Да, да, конечно, — Широкоплечий справился с арматурой, откинул лом и, поднатужившись, вырвал Вилле из «капкана».       На глазах » гиганта» проступили странные слезы.       Эти же слезы были у него и тогда, когда Вилле погрузили в карету скорой помощи и умчали на всех порах в госпиталь суетливые врачи.       Более месяца Вилле рихтовали и собирали по кускам.       Первые дни ему было чудовищно одиноко одному в палате.       Он придумывал разные истории и проговаривал их вслух, напевал песни, вспоминал струны своей гитары, которые любил иногда тревожить летними ночами под кронами старых дубов в парке.       А в последнее время к нему стал приходить его спаситель.       Его звали Тилль Линдеманн.       Именно он тогда извлек Вилле из-под обломков, вместе со своим другом Артуром.       Тилль любил рассказывать про свою работу спасателя, и Вилле с интересом заслушивался, дополняя их различными красками.       А потом и вовсе, когда его руки приобрели прежнюю гибкость, нарисовал много интересных эскизов на тему чудесного спасателя Тилля.       Тилль был ему как дядя. Он сумел вдохнуть жизнь в интроверта и позволить тому плыть по течению мечты, не взирая на злые языки и понукания.       До момента реабилитации Вилле частенько путал воспоминания и нарекал того широкоплечего мужчину разными именами.       Подросток просыпался от волнующих снов, которые допекали его воспаленное сознание.       Что сказать, я не знал, где правда и где ложь, и лишь наблюдал эту историю со стороны.       Гораздо важнее правды, я, Артур, могу сказать, что никогда не видел ничего подобного — эта история была самой странной сказкой из ряда мною прочитанных.       Возможно я и упустил кое — какие факты касаемо этой парочки, но не столь важно…       Главное, чтобы их последний рассвет, встреченный на крыше небоскреба, был первым, и длинною в целую вечность…