awe;

Тонкие пальцы сжимают скрипку и смычок, плавно проводя по струнам, издавая еле слышный, тихий звук для настройки. Пианино сзади начинает играть под напором бледных прозрачных пальцев. Юнги ведёт по струнам резче, изредка поглядывая на того, кто сзади. Чонгук. Мысли только об одном, о том, кого нет многие годы, о том, кто нажимает на белые клавиши бежевого с золотистыми узорами пианино. Чонгук улыбается, и по телу старшего проходит лёгкая дрожь. Сильный звук, издаваемый двумя музыкальными инструментами, разносится по мрачно освещённому, огненно-оранжевому бальному залу, врезается в висящие на стенах картины, на которых изображены короли и королевы прошлых веков. Дамы в шикарных костюмах блаженно прикрывают глаза, а мужчины сжимают их тонкие запястья, прикрытые белыми или бежевыми шёлковыми перчатками. Свет в зале разносится на максимум, а нежные полупрозрачные шторы впускают в него невидные лучи лунного света. Музыка затихает на мгновение, а после плавно переходит в яркие и громкие звуки, заставляя бежево-коричневую плитку под ногами пускать в себе трещины. Картины пропадают со стен, оставляя после себя пыльные прямоугольные следы, но через некоторое мгновение зал наполняется прозрачными «людьми». Как только музыка перестраивается под ритм танца, пары поднимаются в небо, танцуя так, словно земного притяжения нет на этой планете. Плавные движения по воздуху, красиво подлетающие юбки пышных платьев и зайчики на стенах, появившиеся из-за попадающих на дорогие диаманты в серёжках и ожерельях лучей света. Скрипач набирает бешеный ритм, задыхаясь из-за нахлынувших воспоминаний, а призраки кружатся в танце всё быстрее и быстрее. Звуки пианино и жасминовый запах любимых пальцев режут сердце и по каждому кусочку откидывают его на кормёжку офицерским собакам. — Ваши пальцы всё так же пахнут жасмином, хоть за окном и лютая зима, — говорит мягко Юнги, легко касаясь потресканными губами кончиков пальцев Чонгука. — Благодарю. Всё это ради Вас, — Чонгук улыбается, смотря старшему в глаза. Одна струна рвётся, превращаясь в пепел и поднимаясь в воздух, испаряется в глубине золотого помещения. Ночные светлячки освещают тёмный жасминовый сад. Тонкие пальцы в перчатках сжимают хрупкое запястье. Юнги придерживает одной рукой Чонгука за талию над водой — глубокой, чёрной из-за ночи — и лунным отражением в ней. — Прикройте глаза, — тихо просит Мин, обдавая холодное ухо младшего горячим дыханием. Вторая рука тянется в карман, доставая оттуда маленькое, золотое кольцо, на котором латинскими буквами написано «JkYg». Старший протягивает это кольцо к лицу Чонгука. — Разрешите ли Вы мне называть Вас своим до дня нашей кончины? — Юнги слышит тихий всхлип и дрожащее, но полное любви: «Да, разрешаю». Две струны рвутся, связывая запястья Мина так, что из тех начинает вытекать бурая кровь. Ему не больно. Ему уже ничего не причинит боль. Разве что прозрачные воспоминания, золотой зал и улыбка дорогого человека, которую уже невозможно поцеловать и почувствовать приятный вкус, оставленный недавно выпитым ромашковым чаем. Покрытая мраком спальная комната содрогается тихо из-за рваных и протяжных стонов. Юнги целует каждую кожную клеточку на шее Чонгука, проводит плавно языком по острым ключицам и крепче сжимает песочные бёдра. Младший выгибается в спине и рвёт ногтями страстно-красную простынь. Последние струны рвутся, и музыка затихает. По залу расплывается глухая тишина, и танцующие призраки снова стали картинами. — Ч-чонгук? Проснись, эй, — Юнги трясёт младшего за плечи, но тот не подаёт никаких признаков жизни. Кинжал в грудной клетке Чона и записка: «Он это заслужил». Злость охватывает всё тело Юнги. Жажда мести. — Я люблю тебя, — тихо звучит прям над ухом, и сердце разрывается из-за хриплого звучания любимого голоса. Руки отпускают скрипку и смычок. Те растворяются в коричнево-бежевой плитке, а в глазах резко светлеет, словно груда снега закрыла собою прозрачные окна. Перед глазами простилается белая палата дорогой психлечебницы. Юнги опускает голову вниз и, не сдержавшись, зажимает рукой рот, роняя на белый пол тяжёлые слёзы.