Дикая охота

Выкинь из сердца смертные сны, Кружатся листья, кони летят, Волосы ветром относит назад, Огненны очи, лица бледны. Призрачной скачки неистов пыл, Кто нас увидел, навек пропал: Он позабудет, о чем мечтал, Все позабудет, чем прежде жил. Уильям Йейтс. Воинство сидов. Тогда Разогнувшись, старуха посмотрела на небо — луна ещё не взошла, и через весь небосвод протянулся молочно-белый светящийся путь, раздваиваясь с одного конца. Она засмотрелась на это сияние, забыв на мгновение о своих натруженных ногах и пронизывающем холоде, и о том, что ей ещё возвращаться в родную деревню. Закряхтев, старуха сделала было шаг, но тут услышала позади себя далёкий гул. Он нарастал, множился, и вот уже можно было расслышать топот копыт по мёрзлой земле и лай собак. Встреча с господской охотой не сулила ничего хорошего. Старуха, позабыв о боли в коленях, проворно полезла на ближайшее дерево. Она затаилась в ветвях, на которых ещё оставались сухие, хваченные ранними заморозками листья, и всматривалась в озарённую звёздами полосу дороги. Цокот и лай всё приближались, и наконец из-за поворота дороги вынырнула кавалькада всадников. Старуха распялила рот в беззвучном крике, глаза её выкатились, но она уже не могла отвести взгляда от небывалого зрелища. В звёздном сиянии неслись всадники. Гривы коней развевались на ветру, и сами лошади мерцали алмазным блеском — огромные, больше всех, которых она когда-либо видела. По бокам бежали, вывалив языки, собаки — даже во мраке ночи было видно, что с их клыков капает что-то тёмное, почти чёрное. Каждая из собак была размером с телёнка — лохматые, большеголовые, они бежали длинными плавными прыжками, то пригибая морду к земле, то вытягивая её вверх, к небу. От копыт и лап в сторону летели искры, клубился и свивался кольцами туман, и в сторону расходились волны мрака, как расходится вода под носом лодки. Но самыми страшными были люди — вернее, существа, скакавшие верхом на лошадях. Старуха успела рассмотреть алые, горящие глаза, цепкие руки с длинными когтями, тяжёлые золотые цепи на шеях, звеневшие в такт галопу лошадей; всадники были закутаны в меха, переливающиеся огнями. Впереди, направляя бег, нёсся вожак — глаза у него, в отличие от всех остальных, были пронзительно-синие, волосы, свитые в кольца, разметались по плечам, а лицо было совершенно гладким, безбородым, красивым дикой, потусторонней красотой. Вожак повернул голову, взглянул надменно на старуху и крикнул что-то. И слаженным движением вся свора бросилась к дереву, на котором та сидела, и она не успела даже напоследок удивиться тому, что собаки легко рванули вверх по стволу старого дуба. Падая, старуха увидела, что серебристая полоса в небе побагровела, как будто налилась кровью, и лопнула.

***

Сейчас Уилл с отцом переезжали из города в город, сколько мальчик помнил себя — он уже не мог сосчитать и вспомнить все города и городишки, в которых ему пришлось пожить. Отца как будто гнало что-то вперёд, не давая остановиться, хотя ему много раз предлагали неплохую работу. Матери у Уилла не было никогда. Он даже не видел её фотографий — все они сгорели в пожаре в каком-то из северных штатов, когда они жили в старом трейлере на побережье Атлантики. Этот городок ничем не отличался от остальных в Новой Англии — ряд коттеджей, ухоженные палисадники перед домами, улыбчивые люди. Всё было так же, как и десятки раз до этого — Рамздэль не сулил никаких приключений или несчастий до того дня, пока их соседка, красивая женщина по имени Шарлотта, не выбежала опрометчиво на дорогу, прямо перед носом мчащегося автомобиля. Уилл видел сквозь негустую живую изгородь, как тело подбросило вверх, а потом оно упало на асфальт с глухим неприятным звуком. В ушах тоненько зазвенело, зрение сузилось до узкого тоннеля, в фокусе которого оказалась безвольно откинутая рука и выползающая из-под неё струйка крови. Уилл упал на колени, придавленный странной тяжестью, вцепился пальцами в траву и увидел, как она желтеет и свёртывается от его прикосновений. Струйка крови удлинялась и удлинялась, вот она отделилась от асфальта и зазмеилась по воздуху, поблёскивая в солнечном свете. Никто вокруг, казалось, не видел ни её, ни мальчишку, скорчившегося за живой изгородью. Уилл глядел на кровавую извивающуюся змейку, и когда та коснулась его кожи, мир вокруг окончательно схлопнулся и перестал существовать. Его несло и несло сквозь багровый мрак, он падал вниз бесконечно долго, пока разум его не обожгло пониманием того, кто он есть на самом деле.

***

Тогда Мир вокруг менялся — не быстро, но ощутимо для того, у кого в запасе почти вечность. Люди всё меньше приносили жертвы на прежних капищах, всё реже можно было проскакать по дороге, собирая испуганные души и тёплую кровь, не наткнувшись на жирных плешивых монахов или неопрятных священников. Вреда от них, впрочем, было немного, но всё равно встречи эти были неприятными. А с некоторого времени предводитель стал ощущать чьё-то присутствие — пока не опасное, но ощутимое; вокруг веяло неясной угрозой, хотя он пока не мог понять, какой именно. Привыкнув к тому, что он почти всемогущ, он долго не мог понять, что же смущает его безмятежность. То тут, то там появлялись странные знаки: люди, убитые кем-то другим; души, пропавшие в никуда; следы и запахи, которые никогда не встречались раньше. Год за годом проходили в обманчивом спокойствии, но знаки множились и множились, и настал день и час, когда должна была произойти встреча с неизбежным. Собаки, выбежавшие вперёд, не лаяли — рычали низко и угрожающе, и когда он выехал на поляну, то наконец увидел того, кто преследовал его так долго. Призрак, забредший из дальних степей, такой же древний, как породившая его земля; у него было худое, измождённое тело и огромные рога, венчающие маленькую змеиную голову — олицетворение голода, вызванное когда-то из недр самими людьми, окрепшее от их мук и страданий. Он брезгливо поморщился — слишком этот демон был низок, даже жалок в своей ненасытности; но он был опасен — здесь, где рушился старый мир, а в новом было слишком мало места для двоих. Развернув лошадь, он пришпорил её и не спеша удалился. Вендиго — он знал, что именно так звали этого древнего демона — стоял, вперив слепой взгляд в его спину, слегка покачиваясь на ветру. Ощетинившись, собаки так же неторопливо, ступая след в след, ушли за ним.

***

Сейчас После автокатастрофы Уилл ушёл из дому. Его не было восемь дней — он скитался по лесам, избегая людей и привыкая к своей вновь обретённой силе. Он видел теперь не только реальность, но и то, что лежало под ней — невидимые людям сущности и связи, мертвецов и нерождённых ещё детей, существ, которые никогда не показывались на свет. Мир оказался многомерным, сложным переплетением, его нельзя было разложить на простые «вчера» и «завтра», «здесь» и «сейчас», и он открывался Уиллу и подчинялся ему. Сила бурлила в нём, радуясь тому, что наконец-то обрела возможность проявиться вовне. За эти восемь дней Уилл повзрослел сразу на тысячелетия — память, лежавшая под спудом, ожила, хотя кое-где встречались провалы, заполняемые медленно и неохотно. Он не помнил, как оказался тут, в человеческом теле, и не знал, что с этим телом будет дальше, но пока оно требовалось ему для того, чтобы существовать. Сила давала ему не только власть, но и мудрость. А ещё она притягивала к себе смерть. Даже люди заметили неладное — тёплая майская погода сменилась затяжными дождями, перемежавшимися со снегом, оббившим цветущие деревья; откуда-то налетели вороны, как будто поздней осенью, каркали днём и ночью, но не садились, а кружились над городом и окрестностями. В вечерних новостях с тревогой рассказывалось об участившихся случаях дорожных аварий, в местной больнице прибавилось пациентов с внезапными приступами, и куда-то исчезли все бездомные коты, сидящие вечерами на крылечках. Но никто не догадался связать исчезновение мальчишки, о котором волновался разве что отец, с тем, что происходило вокруг. Но волноваться действительно уже не стоило. Уиллу не было нужды искать тепла или еды — он больше не нуждался в них, во всяком случае, в обычном понимании этого слова. Но в нём пробудился и рос другой голод — дикая, извечная, необоримая жажда крови. И по мере того как голод рос, сила слабела, таяла, как иней на траве, и ничем нельзя было удержать её. Кровь животных не насыщала его, кровь собственного тела — тоже, и на восьмой день Уилл покинул лес и неторопливо направился к стоящему на отшибе небольшому уютному домику. Тёплая кровь текла по его худеньким пальцам, по локтям, капала с губ — тёплая, настоящая человеческая кровь. А Уилл рыдал, не в силах остановиться, и слёзы его прожигали в щеках две алые полосы и капали вниз, на вытертый ковёр. Кровь, настоящая человеческая кровь не утоляла ни голода, ни жажды, и Уилл понятия не имел, что ему теперь делать.

***

Тогда Теперь он встречал вендиго на всех своих тропах. Хитрый демон постоянно маячил впереди, напоминал о себе, и — если бы у них были души, то можно было сказать, что в глубине души — росла ненависть. Даже то, что вендиго имел своё, только ему принадлежащее имя, раздражало — у предводителя охоты не было имени, хотя люди время от времени наделяли его собственными, пресными и неуклюжими. Он хотел вцепиться нахальному чужаку в горло, прокусить, выпить из него то подобие жизни, которым тот обладал, уничтожить и отбросить его с пути. А ещё впитать его силу. Время неумолимо шло вперёд, и он знал, предвидел, что развязка близка. В долгую декабрьскую ночь, самую долгую из всех ночей в году, они вновь встретились на той же поляне. Полная луна освещала гладкий снег, и в её лучах лицо предводителя казалось тёмным, почти как лицо самого вендиго. Остальные всадники стояли поодаль, не вмешиваясь, и если бы кто-то из людей осмелился взглянуть на освещённую луной поляну, то увидел бы лишь неясные тени и странную снежную круговерть в неподвижном воздухе. Он напал первым — быстрый, лёгкий, сверкнув синими глазами. Схватка походила на танец — они кружили по поляне, скрещивая взгляды, мечи и руки, долго, так долго, что луна скатилась вниз, пожелтела, побагровела, налилась злостью и болью. Наконец, когда нижний край багрового диска коснулся зубчатых елей, окружающих поляну, случилось предначертанное. Ещё один из бесчисленных раз противники почти коснулись друг друга, и он уже отпрянул, когда в одно мгновение перед его глазами предстало ослепительное видение — пернатый олень, угрожающе наклонивший огромные раскидистые рога. И в тот же миг настоящие рога вендиго вонзились в него, прошли насквозь, и наступила тьма.

***

Сейчас навсегда Уиллу нужны были жертвы — люди, убитые другими людьми. Только тогда он ощущал удовлетворение, вдыхая запах свежей крови и напитываясь ею. И он связал свою жизнь с убийствами. Пусть они были посвящены не ему, он мог кое-как утолять свой голод, пока чужие страдания ещё висели в воздухе неощутимым облаком. Уилл всегда просил всех уйти с места преступления — так легче было впитать без остатка ужас и смерть, витающие вокруг мёртвых тел. Но этого не хватало — лишь притупляло боль и неудовлетворённость, позволяло влачить существование, не давая возможности вновь стать таким же могущественным. Уилл сторонился людей, не любил смотреть им в глаза — зависть, чёрная зависть давила его: он предпочёл бы вообще не вспоминать о своей истинной сути, чем жить так, как он жил сейчас, питаясь крохами былого величия. Люди не страдали от этой раздвоенности, и это было просто отвратительно.

***

Ганнибал Лектер всегда принюхивался к людям — в самом прямом понимании этого слова. Люди пахли по-разному — от одних несло за милю, другие благоухали, третьи были совершенно заурядными, но запах каждого был чётким, как отпечатки пальцев, и таким же уникальным. По своей привычке Ганнибал Лектер незаметно потянул воздух, когда впервые увидел Уилла Грэма. Придвинулся чуть ближе, вдохнул глубже, думая, что ошибся, и ощутил холодок в затылке. Ганнибал чувствовал запахи ткани, бензина, машинного масла, оружия, дешёвого лосьона после бритья, дезодоранта, пластыря, налепленного на порезанный палец, жареного картофеля и растворимого кофе из пластикового стаканчика. И все эти запахи прикрывали зияющую пустоту: сам Уилл не пах ничем. Это было совершенно невозможно — все люди имели свой запах. Ганнибал взглянул Уиллу в глаза и замер — в глубине ворочалось что-то, что не имело ни малейшего отношения к человеку. Когда Уилл посмотрел в глаза Ганнибалу, он не ощутил зависти — там была та же мучительная, тщательно скрываемая неотмирность. Зато он ощутил лёгкое дуновение надежды. Ганнибал — возможно, не сейчас, возможно, и не в этой жизни — мог бы стать его шансом. Его последователем. Он мог бы приносить ему жертвы.

***

Блюда Ганнибала был восхитительны. Он приглашал Уилла на ужины, приносил ему обеды на работу и завтраки домой. Изменённая до неузнаваемости, человеческая плоть всё равно оставалась человеческой плотью, ненадолго насыщающей, подпитывающей силу. Трапезы были священнодействием, и Ганнибал ощущал себя жрецом. Он не мог дать себе отчёт в том, откуда взялось это чувство — Уилл вёл себя как обычный человек, правда, одарённый почти сверхъестественной эмпатией, но всё же человек. Ганнибал почти убедил себя в этом, пока не оказался в фургоне скорой помощи, зажимая пальцами сосуды у жертвы неудачливого чёрного трансплантолога. Где-то кричал Кроуфорд, мельтешили копы, но это происходило за гранью его сознания; белая коробка скорой была освещена изнутри, как сцена, и единственный зритель стоял напротив, наблюдая за выступлением. Музыка звучала в голове Ганнибала, как будто они вправду был на сцене, и на секунду ему почудилось, что Уилл слышит её — таким восхищением светились его глаза. Пальцы Ганнибала дрогнули внутри тела несчастного пациента, музыка звучала всё громче, и под её божественное звучание он медленно отпустил рассечённые сосуды, позволяя крови литься неровными толчками. Он готов был поклясться, что видел, как глаза Уилла блеснули ярко-синим, когда лежащий мужчина в последний раз вздохнул. Ганнибал медленно вынул окровавленную руку из глубокого разреза и неосознанно провёл ладонью по лицу, оставляя алые полосы.

***

На этот раз всё было по-другому. Глядя Уиллу прямо в глаза, Ганнибал резким движением свернул шею Мэйсона Вёрджера, имевшего неосторожность встать на его пути. Это уже не было случайной смертью — это была жертва: убийство, совершённое во славу него, Уилла. Собаки, рыча, сбились в стаю вокруг ног своего хозяина, и Ганнибал увидел то, от чего голова у него пошла кругом, а сердце засбоило в груди. Собаки рычали всё громче, менялись на глазах, превращаясь во что-то жуткое, фосфоресцирующее, уродливое, сверкающее удлинившимися клыками. И менялся сам Уилл: исчезла куда-то потрёпанная одежда, по коже заструилась тёмная кровь, весь он как будто вырос, возвышаясь над оцепеневшим Ганнибалом, поблёскивая синевой глаз в полутьме. Черты лица остались прежними, но заострились, стали чётче, выразительней, крупней. Глядя на Ганнибала, Уилл улыбнулся, показывая острые зубы, и в этой улыбке была неожиданная благодарность и удовольствие. Ганнибал наконец-то отнял руки от бессильно свесившейся набок головы Мэйсона, и вся свора ринулась к ещё живому телу. Вся его рациональность, благоразумность, непоколебимая вера в невозможность невозможного исчезали, раздавленные тем, что он видел. Сердце стучало всё сильней, в глазах темнело, и Ганнибал упал на колени, теряя сознание.

***

За окном мела метель, утро было холодное, хмурое, неуютное. Ганнибал проснулся, а вернее, пришёл в себя, и в первое мгновение не смог понять, где он. Рядом с ним спал Уилл — обычный, встрёпанный, тёплый: живой человек, а не демон. Ганнибал принюхался — не пахло ни кровью, ни спермой, а почти неуловимо пахло… чем-то, что даже он не мог точно назвать — что-то между пылью и пергаментом, йодом и солью, влажной землёй и шерстью; возможно, так пахнет вечность. Проснувшись, Уилл ни на йоту не смутился, как будто в их совместном пробуждении не было ничего особенного. И он ни словом не обмолвился о том, что было вчера — если что-то действительно было. Ганнибал терял ощущение реальности, его всегдашняя уверенность в себе дала трещину, которая расширялась и расширялась. Потолок качался над ним, по белой плоскости расходились тёмные пятна, и не было сил пошевелиться, когда Уилл лениво перевернулся и впился губами ему в шею. Зубы прикусили кожу, но даже боль не отрезвляла. Потом Уилл отказался от завтрака, лишь жадно выпил крепкий кофе. Собак он тоже кормить не стал — те, явно сытые, лежали тихо возле камина, изредка ворчали, приподнимались, переставляли лапы и вновь укладывались. Ганнибал заставил себя поесть, сидя в одиночестве за кухонным столом — за всё время после их пробуждения он так и не спросил ни о чём. В доме стояла тишина, ломкая, напряжённая, готовая прорваться в любой момент. Впервые за много лет Ганнибал не контролировал ситуацию, и это было невыносимо. Он мыл посуду, когда к нему на кухню вошёл Уилл. Остановившись, он взглянул на Ганнибала с той же сытой благодарностью, что и накануне вечером. Непонятно было, как относиться к этому новому существу, поэтому стоило выждать его первого хода. И ход этот был сделан: Уилл всё так же смотрел на него, слегка улыбаясь, и Ганнибал резко и отчётливо услышал приказ в своей голове. И этот приказ неожиданно пришёлся ему по душе.

***

Алана с готовностью согласилась ехать с Ганнибалом в Вулф Трэп — он весьма убедительно рассказал о том, что Уиллу требуется её поддержка и внимание. Они непринуждённо болтали, пробираясь сквозь метель — снег валил и в Балтиморе, редкий гость в этом вечно сыром тёплом городе. Мороз сковывал землю, покрытую плотным белым покровом, и это было непривычно, странно и чуточку пугающе. Взглянув на термометр, Алана тихо ойкнула и потуже завязала шарф, прежде чем выйти в последний раз из своего дома и сесть в машину Ганнибала. Уже в мутной декабрьской тьме они подъехали к ярко освещённому дому Уилла. Хозяин ждал их на крыльце, окружённый радостными собаками, и в уютном жёлтом свете вокруг него кружились и опадали крупные снежные хлопья. Уилл улыбался приветливо — он действительно был рад их видеть. Их обоих. Алана тоже улыбнулась, глядя на него. Чуть приотстав, Ганнибал вытащил из кармана небольшой остроконечный скальпель, шагнул к ней и, отодвинув одной рукой её намотанный шарф, обнажил шею. Алана не успела испугаться, когда холодное лезвие рассекло горло, только в глазах появилось и тут же погасло навсегда горчайшее чувство обманутого доверия. На этот раз Ганнибал смотрел во все глаза, как собаки — вернее, уже не собаки, но как их называть теперь, он не знал, — рвут тело на части, сжирая всё подчистую, разбрасывая по снегу дымящиеся на морозе внутренности, чтобы тут же снова впиться в них клыками. Когда с телом Аланы было покончено, окровавленный снег вдруг забурлил, вскипел водоворотом, разбрасывающим во все стороны искры алого пламени. Завыл ветер, свет в доме мигнул и погас, пламя разгоралось ярче, выбрасывая длинные ветвистые рукава, а потом отделилось от снега и потянулось к Уиллу. Тот жадно вытянул руки, ловя его, и пальцы его окрасились кровью. И вдруг всё погасло, и остался лишь снег, мрак и свист ветра. Всё ещё сжимая в руке рукоятку скальпеля, Ганнибал ждал, чувствуя, как сначала замерзают руки, а потом холод растекается дальше по телу. И вот во тьме мелькнуло бледное зеленоватое свечение — так светятся иногда медузы или гнилушки, мёртвым неярким светом. Ветер вдруг спал, и в разлившейся тишине стали слышны низкое собачье рычание и приглушённый стук копыт — огромный олень, увенчанный развесистыми рогами, плавно вышел вперёд; именно от него исходило это бледное свечение. Рядом с ним легко шагал тот, которого Ганнибал всё ещё звал для себя Уиллом, но на этот раз он был закутан во что-то, напоминающее серебристый мех. Возле него суетились собаки, тыкаясь окровавленными мордами ему в ноги. — Идём со мной. — Голос Уилла почти не отличался от прежнего. Ганнибал сжал лезвие скальпеля в ладони, ощутил боль и теплоту стекающей по пальцам крови. — Зачем? — Ты будешь делать то же, что и делал, но только для меня. Олень качнул рогами, и Уилл успокаивающе положил руку ему на бок. От этого касания по шкуре побежали светящиеся волны. — Кто ты? — Ты ведь уже знаешь. Идём со мной. Одна из собак лизнула окровавленные пальцы — её язык был совсем как у настоящей собаки, мокрым и тёплым. Ганнибал ясно увидел всю свою предыдущую жизнь — учёбу, карьеру, статус в психиатрических кругах, а ещё — убийства, музыку, кухню и все те удовольствия, которые были для него просто необходимы. Уилл смотрел на него так, как будто видел каждую его мысль — наверняка так оно и было. Потом усмехнулся, ни слова не говоря больше, легко оседлал своего оленя и в два шага растаял в снежной тьме. Радостно взлаивая, собаки бросились за ним и тоже исчезли. В окнах домика загорелся свет. Стало видно, что снег вокруг совершенно гладкий — ни следов, ни крови; ни Уилла, кем бы он ни был. Машинально сунув в карман окровавленный скальпель, Ганнибал, не задержавшись ни на секунду, забрался в автомобиль и уехал в Балтимор, выжимая максимум на заметённой дороге. В Балтиморе он проглотил несколько маленьких белых таблеток феназепама, сел в кресло и всю ночь пытался сшить заново осколки своей реальности.

***

Как он и думал, никаких следов его участия в исчезновении Аланы и Уилла ФБР не нашло. Ни отпечатков, ни записей на камерах наблюдения, ни свидетелей — ничего; впрочем, Ганнибал этому не удивился. Его опросили на следующий день, конечно, но как-то невнимательно, скорей выполняя ненужную формальность. Снег продолжал валить, занося побережье, Балтимор застрял в пробках, так что Ганнибал подолгу стоял на одном месте, невидяще вглядываясь в налипающий на стекло снег. За истекшие сутки он успел перебрать множество объяснений того, чему он был свидетелем, но пришлось отбросить их все. Кроме одного — это всё было правдой. Ганнибал знал, что он видел. Дикая охота — древняя легенда, которую рассказывали когда-то в Европе, приукрашивая от случая к случаю новыми подробностями, каждый раз ставя во главу её нового вожака. Смерть, несущаяся по земле и забирающая души. Древний архетип, кочующий от одного народа к другому. И вот сейчас легенда воплотилась перед ним; и его Уилл был многоликим и многоимённым божеством, вынырнувшим из мрака тысячелетий. Коротко рассмеявшись от абсурдности этого, Ганнибал на секунду прикрыл глаза и ощутил знакомый уже запах. — Ты здесь, — проговорил он, открывая глаза и поворачивая голову. На переднем сиденье сидел Уилл — почти обычный, не считая странного блеска в синих-синих глазах и того, что он был закутан в пышные меха. Ганнибал где-то на краю сознания отметил, что он был красив в этом новом обличье. — Ты знаешь, зачем ты мне нужен? Ганнибал кивнул, вновь уставившись на ветровое стекло. Снег. Слишком много снега этой зимой. — Я буду приносить тебе жертвы. — Верно. — Скажи, — Ганнибал хотел было по привычке прибавить «Уилл», но сдержался, — почему ты не убиваешь сам? — Если тебе удобно, то можешь пока называть меня Уиллом, — усмехнулся тот. — После одной встречи убийства перестали приносить мне удовлетворение. Ещё раз кивнув, Ганнибал чуть распрямил спину. Он всё ещё ощущал тень нереальности, но разговоры были его привычной стихией, а слова — самым опасным оружием. — Ты оставляешь мне выбор, хотя у тебя его нет. — Не совсем. — Уилл чуть нахмурился. — У меня достаточно времени, но наше… сотрудничество кажется мне сейчас наилучшим выходом. — Сотрудничество предполагает взаимную выгоду. Что я получу от этого? Уилл несколько мгновений смотрел на Ганнибала, а потом наклонился к его уху так близко, что почти коснулся губами, и прошептал: — Власть.

***

После снега пришёл мороз. Весь день ярко светило рано закатившееся солнце, а ночью высыпали непривычно яркие звёзды. Балтимор примолк в холодном оцепенении, пережидая нежданную стужу. Ганнибал смотрел на узкую полосу тёмно-лилового неба в окне своего кабинета. На столе лежала недописанная история болезни одного из пациентов — надо будет к ней вернуться, но позже, не сейчас. За спиной раздался тихий скрип кресла — Уилл поднялся, тоже подошёл к окну. Встал рядом, рассматривая мерцающие разноцветные звёзды. — Время. Огонь в камине вспыхнул и тут же погас. Стены начали истончаться, пропадать, исчезала мебель, вот не стало кабинета, и вокруг осталась только тьма, снег и огромные звёзды над головой. Ганнибал утонул по колени в снегу, но не ощущал холода. Не чувствовал он и страха — не в его привычках было сожалеть о принятых решениях. Уилл протянул ему руку, крепко сжал — ладонь у него оказалась очень горячая. Сбоку донёсся лёгкий шум — собаки, поводя боками и тяжело дыша, вынырнули из тьмы, окружили их, и следом за ними выплыл сначала один олень — тот, которого Ганнибал уже видел, — а за ним — второй, чёрный-пречёрный, от копыт до кончиков рогов, только в глазах плясали багровые огоньки. Он фыркнул и склонил голову перед ними. Осторожно приподняв свободную руку, Ганнибал коснулся длинных рогов, провёл пальцами по отросткам, дотронулся до густой шерсти. Олень смотрел на него умными глазами, давая рассмотреть себя и привыкнуть к нему. Ганнибал вздрогнул, когда Уилл наклонился к его шее и вновь коснулся её губами — тёплыми, шероховатыми, чуть влажными. Отстранился не торопясь, облизнулся, словно попробовав кожу на вкус. — Время, — проговорил Ганнибал негромко, ощущая одновременно возбуждение и умиротворение. Тьма приняла его, гостеприимно распахнула свои ледяные объятия — ведь он был её порождением, долго блуждавшим в неведении и наконец обретшим свой путь. Уилл вскочил на своего оленя и приглашающе кивнул головой. Не колеблясь, Ганнибал так же легко оседлал второго и пришпорил его, срываясь сразу в галоп и увлекая за собой Уилла. Собаки бросились за ними, взлаивая, снег завертелся, заискрился, и дикая охота началась.