Штормовое предупреждение

Уоррен и Ороро спустились в мужской туалет. Ночью все было совсем не так, как днем. Лестница скрипела громче обычного, переходя с визга на вой, а крылья Уоррена оглушительно шуршали, как шоколадная обертка в кинотеатре, когда киногерой наконец-то целует кинопринцессу и все открывают рты, а тебе просто хочется шоколада, но всем наплевать и они корчат рожи, шипят на тебя и цыкают, и тянутся через сиденье, чтобы щипнуть или отвесить подзатыльник. Ороро было все равно, куда идти, но Уоррен все равно сказал, что ночью в мужской туалет никто не ходит. «Без разницы», - дернула плечом Ороро. Ночь меняла улицы, это Ороро знала всегда, но ночь меняла и школу. Мужской туалет стал похож на манхэттанский ресторан: писсуары стояли в ряд, сверкая белизной, напротив них выстроились три кабинки, чинно приоткрыв красноватые деревянные двери, пахло свежестью и чистым полом. В женском туалете было еще белее, еще наряднее но за крайним умывальником стоял столик, а на нем растопырили чашечки красные с желтым тюльпаны в стеклянной вазе. На входе Уоррен пропустил Ороро в дверях, Ороро думала спросить, с каких пор он такой джентльмен, но, как только Ороро зашла, Уоррен нырнул в узкий и длинный стенной шкаф, вделанный в фальшивую колонну, и вытащил из нее швабру, обвалив на пол ведро и совок на длинной ручке. Уоррен воткнул швабру под ручку входной двери, так, что нижним тряпичным концом она уперлась в угол, а ручкой — в косяк. «Сюда же никто не ходит», - напомнила Ороро. Уоррен дернул швабру и пнул дверь ногой. Швабра выгнулась и подпрыгнула, ударяя по ручке с приглушенным звоном, но не поддалась — намертво. «И не войдет», - Уоррен отряхнул руки и отправил совок кончиками пальцев в долгое скольжение под подоконник. Окна в туалетах были витражные, чтобы не подглядывали, решила для себя Ороро, но в некоторых залах, где подглядывать было не за кем, окна были тоже витражные — и, похоже, просто для красоты. «И подолгу ты тут тусуешься по ночам?» - Ороро сложила руки на груди, стоя к Уоррену боком. Когда она говорила с ним и глядела на него, то глядела на него через плечо. «Не особо. В тот раз я упал с кровати во сне, - Уоррен сгорбился над раковиной и открыл краны. Он пробовал воду сначала одной рукой, потом другой, подбрасывая и разбрызгивая ее в сложенных ковшиком ладонях. - Когда еще ходил в корсете и повязках. Кровь пошла. Было сильно влом идти к Зверю, и я спустился посмотреть, большая ли дыра». «И большая?» - Ороро качнулась с пятки на носок, посмотрела по сторонам и привалилась плечом к стене. Уоррен задумчиво пошевелил крыльями. Он шевелил ими, как другие морщились, моргали и почесывались, или как Ороро — хмурилась. «Швы разошлись. Я пробыл здесь сколько нужно, и никто не зашел». Уоррен намылил ладони и, схватив себя за край крыла, согнул его пополам, выгибая над мойкой так, чтобы измазанные в рвоте подкрылки встали дыбом. Уоррен прошелся по ним рукой, ополоснул ее под краном и прошелся снова, смывая то, что размазал в первый заход. Зачем он позвал ее, если мог справиться сам? У Ороро болела голова, ей хотелось спать. Может быть, в другой день она бы и подумала о том, какой Уоррен сложный и зачем он ей то одно, то другое, но в этот раз она не убила его несколько раз за ночь, этим же ей и хотелось закончить: его не убийством. «Я пошла», - сказала Ороро, хватая швабру под ручку и вытаскивая ее из двери. Уоррен постарался на славу, чтобы открыть дверь, пришлось бы здорово раскорячиться. Ороро перехватила ручку швабры поудобнее и, уперевшись ладонью и коленом в дверь, потянула ее вниз. «Куда это ты?» - Уоррен повернулся к ней. Его свободное крыло нависало над ракушечными пастями моек, бросая на них жирную черную тень. Отросшие перья были белее мрамора, те, что пережили падение, были сероватыми в черноту, а те, которые отросли с месяц назад, уже пожелтели и стали цвета слабого кофе с молоком. «Иди в жопу, - сухо сказала Ороро, снова меняя подход. На этот раз она взялась за швабру посередине ручки, а сама притерлась к двери плечом и бедром. - Ты и твои психи меня достали. Вот всерьез. Зачем ты меня звал, если все можешь сам?» «Я и дрочить могу сам», - Уоррен смотрел на нее исподлобья. Длинные кудри, как плети лозы, падали ему на лоб, и даже крылья не делали его похожими на ангела — если только на Люцифера. Хорошая штука, классическое образование, тут Ороро была с Ксавье согласна. Если бы она знала всю эту историю раньше, она бы раньше поняла, кого ей напоминал Уоррен со стальными крыльями — ангела, да; но падшего. Не слюнявого раскаивающегося, а настоящего Князя Тьмы, красивого, как картинка, и убийственного, как выстрел в голову. «Так почему не дрочишь?» - спросила Ороро. Уоррен отпустил согнутое крыло и выпрямился, упирая большие и указательные пальцы в бока прямо над бедрами, над резинкой пижамных штанов, глубоко впечатавшейся в кожу. «Не хочу», - с вызовом сказал он, выставляя вперед челюсть. «Если ты все можешь, вымой мне руки», - потребовала Ороро. Уоррен не ответил и она подошла к нему сама, протягивая руки ладонями вверх. Вода шипела и пенилась, скручиваясь в сливе и взбиваясь в жидкую пену, пахнущую жасминовым мылом. Туалет не пах туалетом, он пах посольским садом — вот чем он пах, осенило Ороро: садом, детством, чистотой. Крылья Уоррена были цвета песка вперемешку с пеплом, а волосы Ороро, которые она краем глаза увидела в зеркале и сморщилась, вспоминая как они поседели — белее снега. «Мой», - повторила Ороро. Местоимение или глагол? Английский и французский давались ей на слух, не на бумаге. Она дала петуха, взвизгнув на конце слова: ее или чтобы мыл? Уоррен взял ладони Ороро и сунул их под воду. Он принялся тереть и пенить прозрачный кусок мыла в ладонях, там, внизу, у самого своего вздымающегося и опадающего вместе с дыханием живота. Уоррен играл с обмылком так откровенно и чувственно, как будто бы ласкал груди Ороро, или свой член глядя на то, как Ороро ласкает себя перед ним, раздвигая ноги, между которых Уоррен припадал бы губами. Ороро наклонила голову, когда Уоррен стряхнул пену на ее руки, прошелся пальцами по ее длинным кистям, по угловатым ладоням, по тонким, суставчатым пальцам. «Почему у тебя ничего не выходит?» - спросила Ороро, глядя на Уоррена из-под полуприкрытых век. Его кудри, его запах, его покрытые шрамами плечи — кожа у Уоррена была гладкая и белая, как алебастр; тугие, бугристые шрамы казались совсем чужими на его плечах. Ороро целовала бы и его плечи, и его шрамы, если бы Уоррен позволил — или прописать ему в челюсть еще раз было проще, чем разводить всю эту ксавьеровскую головологию? «Кто-нибудь совал тебе деньги только чтобы посмотреть как ты дрочишь и кончаешь на перья? - Уоррен не прекращал ласкать руки Ороро, и Ороро прижалась бедром к его теплому, твердому бедру, впустила его локоть между своих грудей, стреноженных майкой. - Как будто бы ты не живой человек, а член с крыльями. Тебя можно трахать во все дыры, а ты будешь подмахивать, это они знают точно. Но дело не в тебе. Дело в крыльях». «Есть люди, - сказала Ороро, прикрывая глаза. Тепло Уоррена передавалось ее телу, пробегало вниз по животу и стреляло под коленками, как электричество, отчего ноги слабели и бедра становились мягкими, как кускус, вымоченный в молоке. Ороро знала, что пожалеет о сказанном, но сейчас — сейчас для нее было важно сказать это Уоррену, важно, чтобы он знал так же, как знала это она. - Есть люди, которые готовы душу продать за пятилетнюю девочку только потому, что она девственница». «Эн Сабах был прав», - ты подумай, он все-таки запомнил его имя, отметила Ороро как-то издалека. Она склонила голову на плечо Уоррену и просунула руки ему под живот, обхватывая под крыльями. Ороро хотелось трахнуть его, прямо здесь, в туалете, у стены, чистого, вкусного, страстного, но — Уоррен не мог, не мог, и даже не хотел: Ороро знала это кожей. Что если Уоррен больше ее не захочет? Тогда — пошел он к черту. Пошел к черту, ожесточенно повторила Ороро у себя в голове. Она больше никого не боялась, и больше никого не собиралась бояться. Если Уоррен не сможет с этим жить, он ей не нужен. Никто ей не нужен, пока у нее есть буря — но, все же, в глубине души, Ороро хотелось, чтобы все было совсем не так, не по-взрослому и не жестоко — чтобы любили, принимали, понимали. Но — так не бывает. Сказки кончились сто тыщ лет назад, и даже во времена Эн Сабаха было так же: по-другому не бывало. «Эн Сабах был прав. После того, что они сделали с тобой, после того, что они сделали со мной, их нужно уничтожить», - сказал Уоррен, уперевшись в мойку ладонями и наклонив голову вниз, над бурлящей водой. Руки Ороро на его сведенных судорогой предплечьях мешали крыльям Уоррена взметнуться над головой сияющим венцом. Уоррен держал крылья приподнятыми, не умея ни поднять их, не опустить, и Ороро положила руку и на них тоже, запуская пальцы в перья. «Они делают то же самое друг с другом», - сказала Ороро мрачно. Ее шрамы больше не были ранами, и они не открывались. Глухая, тупая боль была только внутри. Эта боль не говорила ей ничего кроме того, что — больше никогда. И они обе, и боль, и Ороро, знали, что это правда: больше никогда. Только что делать они не знали. «Ты хочешь их наказать?» Ороро открыла глаза, встречаясь со взглядом Уоррена в зеркале. Он был так спокоен, как перед боем, и в этом спокойствии было очарование, перед которым хотелось опуститься на колени и простереться ниц, как в видениях Эн Сабах Нура. Когда Уоррен был Архангелом, ни жилка не дрогнула в его лице, когда он летел убивать, и даже когда он гонял Курта по пирамиде, он делал это азартно, увлеченно, как будто бы убийство было веселой игрой, для которой — вот незадача — одного Архангела было недостаточно. Ороро обожала это в Уоррене, это холодное обещание расправы, которое появлялось на его пригожем, румяном лице, в его голубых глазах после вспышек ярости. Ороро и хотела бы промолчать в ответ, играя глазами, как умела Псайлок, которую этот скот еще и трахнуть ухитрился на каких-то задворках — то-то Псайлок довольная ходила, только не облизывалась сыто, - но Ороро так не умела. Она не была готова говорить об этом с Уорреном. Она не хотела говорить с ним об этом. «Это мое дело». Казалось, что в коридоре кто-то ходил, и шептал, и вздыхал, но, наверное, Ороро просто казалось — она доверяла своим чувствам, но после трансформации ее мучили кошмары, шепотки, предчувствия. Уоррен не так давно проговорился, что и его тоже. Эн Сабах наполнял силой, но влезал в голову, делал что-то с мозгами. Старик давно уже был мертв, и убил его не крылатый Смерть, не штормовой Голод, не лиловая Чума и даже не железобетонный Война со стальной немецкой балкой вместо сердца — его заставила развалиться на куски рыжая тихоня. Ороро... не хотела бы быть на месте Джин Грей. Убить Эн Сабаха она бы не смогла. Попытаться остановить его — да, но убить — нет. Когда он смотрел на нее, умирая, Ороро не смогла ответить ему взглядом. Она отвернулась; убивать его было все равно что убивать — да, безжалостного, да, чудовищного, бесчеловечного, пугающего, но все же — отца. Ороро никогда бы не решилась на это, если бы она не видела, как падал Уоррен. Умирать было страшно и привычно, но холодное презрение в глазах Эн Сабаха - «Слабак!» - было невыносимо. Как он смел говорить так о своем сыне, о брате Ороро, о брате Магнето, о брате — и чертовом ебаре, да как он вообще, — Псайлок? Эн Сабах Нур повел себя, как человек. И этого Ороро ему простить не смогла. «Нет. Это и мое дело тоже, - отрезал Уоррен, дергая плечами так, что Ороро на нем подпрыгнула. - Я хочу найти их. Найти их всех. Выбить каждый зуб и сломать каждую кость. Пусть ползают передо мной в пыли и блюют кровью. Помнишь, что сказал Нур? Я — Смерть. Мне воздаяние». Ороро увидела черный с просинью дым, курящийся в зеркале. Она видела его и раньше: только один мутант, которого она знала, перемещался не как все — оп! И ты на месте - а с киношным эффектом. Конечно же, он не нарочно, но киношность была такой же частью его, как радостный и немного виноватый взгляд, как ослепительно белые зубы на черном лице, как татуировки, похожие на клейма, или клейма, сделанные под татуировки. Курт вышел из черноты прямо перед зеркалом, дернул хвостом, зевнул, увидел Уоррена, увидел Ороро — его кадык в воротнике красного свитера с дебильными оленями мячиком запрыгал вниз-вверх— и дернулся назад в черноту, но — не успел; Уоррен бил быстрее, чем думал. Крыло вписалось Курту в скулу, разбивая его; Ороро, падая, схватила Уоррена за шею, врезав ему локтем промеж лопаток; свет мигнул и погас, лампы присели и пшикнули, угасая, и когда они пшикнули снова, разгораясь слабеньким огоньком, они все оказались совсем в другом месте. Уоррен держал Курта за горло, а Курт впился в покрытую вздувшимися венами Уоррена руку ногтями и зубами. Джубили в розовой пижаме, отделанной желтой лентой, в руке, побелела. Стаканы с соком у нее в руках взорвались, обдавая Уоррена градом осколков. Ороро, вцепившаяся в Уоррена мертвой хваткой, подняла руку, заслоняясь, и стекло царапнуло ее по коже, как шрапнель, вместо того, чтобы располосовать щеку Уоррена. «Отпусти его немедленно!» - потребовала Джубили сквозь ладонь, которую она прижала ко рту, заметно закусив с изнанки. Глаза у нее стали злые, а лицо у портрета прямо у нее за спиной начало искрить и плавиться. Комната была закрыта на ключ, но с дивана под самым окном был сдернут чехол, на столе стояли тарелки, кексы, сок, кассеты, плеер, наушники — не хватало только презервативов, но Ороро не была уверена, что эти двое знали, куда их надевать — для счастья им хватало уединения и друг друга. «Я... тебе... не... враг...» - промычал Курт, не переставая вгрызаться в руку Уоррена — видимо, на всякий случай. Глаза Уоррена прыгали по комнате: он видел все то же, что и Ороро — опрокинутое лицо Курта, готовую наброситься на него Джубили, ночной пикник на диване, разваливающийся на части портрет. «Ты? - сказал Уоррен, и Ороро разжала руки, разворачиваясь и оказываясь лицом к лицу к Джубили, которую она решила взять на себя, если дело дойдет до драки. - Ты сломал мое крыло». «Ты пытался меня убить», - уперся обычно робкий Курт. То ли присутствие Джубили придавало ему храбрости, то ли, загнанный в угол, он нашел в себе то, чего раньше о себе не знал, но он не уступал Уоррену, и Уоррен замолчал, по-страшному замолчал — безо всякого предупреждения просто перестал издавать звуки, даже дышать будто бы перестал. Джубили сверлила взглядом Ороро, пока портрет не вывалился из рамы, да и рама уже начала разваливаться, хлопками отмечая вылетающие гвозди. Ороро не хотела драться, но знала, что придется. Не было случая, чтобы Уоррен ушел от драки, тем более с Куртом. Если Уоррен что-то начинал, он с ума сходил как хотел это закончить, а драка с Куртом не была закончена ни в Берлине, ни в Каире. Уоррен поднял крылья, и Джубили оторвала руку от лица — на щеке у нее остался красный след. Что-то происходило с ковром, это Джубили пыталась навести себя на Уоррена и Ороро, но у нее не получалось. Холодный сквозняк, вырывавшийся из-под двери, хлестал Ороро по рукам, еще немного, и начали бы звенеть стекла — поднимался ветер. «Пытался, - согласился Уоррен и разжал пальцы, отталкивая Курта. Курт ударился спиной о кресло — несильно — и тут же спружинил на вывернутых лапах, выпрямляясь. Джубили бросилась к нему, но он придержал ее за плечо, бросая быстрые, неверящие взгляды на Уоррена и Ороро. - Я передумал». «Почему?» - наконец, облизнув губы, решился спросить Курт. Джубили держалась за него обеими руками, и он обвил ее ногу хвостом, похоже, не очень понимая, что делает. «Потому что люди сделают это за меня, - расправив крылья, Уоррен толкнулся здоровой ногой от пола и выпрямился, поджимая пальцы больной ноги. - Они до всех нас доберутся. Ты разве не помнишь, как до тебя добрались? Я помню». Курт молчал, его узкая грудь ходила ходуном. Он смотрел на Уоррена, ожидая подвоха, а Уоррен смотрел то на него, то на Джубили, прядая крыльями. Ороро схватилась за руку Уоррена — она все еще сидела на полу на корточках, - и Уоррен рывком поставил ее на ноги. Когда Ороро пошатнулась, Уоррен подставил ей руку под живот, и Ороро оперлась на нее: Джубили смотрела на Ороро в упор, когда Ороро ощупывала руку Уоррена, выравниваясь. «Мы вас не видели, - нарушила затянувшееся молчание Ороро. - Вы нас тоже. Понятно?» «Ja», - согласился Курт. Джубили смотрела на Ороро с неприязнью, на Уоррена она не смотрела вообще. Спохватившись, Курт добавил: «Да», и посмотрел на Джубили. Ороро моргнула, и они исчезли. Черный дымок еще курился над местом, где Курт и Джубили сидели мгновение назад, разбитые стаканы и сладости остались лежать на полу и на столе. Ночь была долгой. Когда Ороро и Уоррен дотащились до лестницы на чердак, сделав круг по всему этажу, Ороро едва передвигала ноги. «Я пойду спать», - сказала она в спину Уоррену у самых дверей; он не ждал ее, уже схватившись за ручку. «Вниз», - добавила Ороро на случай, если Уоррен не понял, не хочет ничего, только поскорее лечь. «Спи у меня», - сказал Уоррен, опустив ручку и привалившись к двери плечом. Лестница предупреждающе скрипнула, напоминая о том, что концерт не закончен. «Когда — сегодня?» «Всегда». Лестница скрипела, и крылья Уоррена бросали на стену в золотых с зеленым обоях тень, похожую на растопырившуюся летучую мышь.