Обниму. Не отпущу

Как это все началось, сейчас уже трудно сказать, да и зачем. Может быть причина в том, что первое слово, которое Чон Хосок услышал от этого чуда, было «красивый»... Знаете, у всех есть слабые места, больные точки, так сказать, застарелые ранки, вроде бы и затянувшиеся корочкой, но продолжающие время от времени зудеть и чесаться. Чон Хосок привык считать себя не то чтобы страшненьким, нет, просто еще в средней школе ему доходчиво объяснили, что лицо-не самая привлекательная его сторона. Зато тело … И это «красивый», да твою ж … Как так!? С первого же слова!? Чон Хосок прекрасно помнил, как дернулось все внутри, как захотелось одновременно завыть и уеб..ть с ноги по наглой физиономии «остроумного» новичка. И как замер глядя в широко распахнутые, полные совершенно искреннего восхищения глаза. Он тогда почему-то смутился, опустил и без того натянутый до самых глаз козырек потрепанной кепки еще ниже, и всю встречу просидел молча, лишь пару раз, не сдержавшись, бросил взгляд на странного трейни. Ким Тэхен. Милый нелепый щеночек. Неуклюжий, неловкий, но до невозможности очаровательный. Хосок еще помнил каково это, когда приходишь с тренировки – день отстой, все плохо, устал до черных точек перед глазами и хочется то ли спать, то ли убиться головой об стену. И тут на звук захлопнувшейся двери из корзинки, выстеленной мягким пледом, выбирается помятое, сонное чудо, с нелепо завернувшимся ухом. Он ковыляет на толстых лапах, путается в них же, налетает на мебель, но продолжает упорно двигаться к своей цели. И эта цель – ты. Все это жутко медленно и ты вроде же устал до полусмерти, но стоишь и ждешь, с глупейшей улыбкой на губах, уже почти чувствуя на кончиках пальцев мягкость и тепло маленького тельца. Он, наконец, добирается и тыкается мокрым носом и виляет хвостом и поскуливает от восторга, а ты счастлив, просто счастлив без «если» и «потому что». Вот и Ким Тэхен оказался просто сгустком тепла и нежности. Щеночек. Собачуля. А Чон Хосок, хоть и старался казаться сильным (и в первую очередь самому себе), но нуждался в этих тепле и нежности отчаянно, до фантомных болей где-то под ребрами. Поэтому снова и снова обнимал, тянул на колени, сжимал тонкую ладошку в своей, согревая почему-то вечно холодные пальцы. Намджун-хен отчего-то злился, неодобрительно поджимал губы. А как-то одернул Хосока за руку, года он пытался повиснуть на тонсене по пути в общагу. - Привыкнет ведь, - злым шепотом процедил он, глядя прямо в глаза Хосоку. - И что?! - Вот именно, что! Что потом?! Хосок не знал, что потом. Это потом было слишком далеко, а Тэхен вот он, рядом, только руку протяни... И Хосок снова и снова протягивал руку, переплетал пальцы и тихо млел от детского румянца на щеках младшего и трепетной скованности. Будто никто и никогда раньше не обнимал его, не вжимался всем телом, забираясь с ногами на диван перед телевизором, не отбирал бутылку с водой тут же без всякой брезгливости прижимаясь губами к еще влажному горлышку. Может да, а может и нет, кто знает. Только этот странный парнишка - такой открытый и такой непонятный одновременно. Как книга на английском. Вот она перед тобой открывай и читай. И открываешь и читаешь и даже слова знакомые есть и вроде смысл уловил, в целом. Но что там написано на самом деле!? Но Хосоку он нужен. Нужен чтобы греться, но и чтобы греть. Потому что Тэхену тоже нужен Хосок. Потому что Тэхену тоже нужно внимание и нежность. А у Хосока этого добра с избытком. Столько, что ночами к глазам подступает и комом в горле встает. Потому что быть кому-то нужным оказывается тоже выпадает не всем. И вот уже «хен, у меня получается», «хен, хочешь воды», «хен, осторожнее, не поранься», «хен, покушаем вместе». А у Хосока от этого тихого и немного хриплого шепота мурашки и лыба дебильная с лица не стирается. И руки сами собой снова и снова притягивают ближе, а в кармане почему-то поселяется пакетик орешков, как любит одно конкретное чудо. А потом странно серьезный, почти суровый Намджун-хен и как будто отчаянное: «Поговори с ним. Скоро дебют. Его нет в списке. Поговори, он только тебя послушает». Хосок сначала и не понял. А потом его позвал менеджер и долго расспрашивал в каком составе он видит группу и сколько по его (танцора и где-то хореографа) мнению должно быть участников, чтобы танцы удобнее ставить и на сцене хорошо смотреться. А из кабинета менеджера Хосок прямым ходом рванул в общагу. А там пусто и гулко, как в морге и от невесть откуда взявшегося в голове сравнения как-то совсем плохо. Тэхен с младшенькими разучивает танец. Он весь потный и нервный. Не получается. Хосок улыбается, шутит, но как-то через силу, отпаивая малышню водичкой и объясняя ошибки. А его чудо сидит в стороне, тихий и усталый. И Хосок понимает - знает, смирился, ждет. Хосок как-то упускает момент, когда Тэхен выскользнул из зала. Следующий раз он его видит уже в общаге, задумчиво копающимся в телефоне, в огромной растянутой футболке и с влажными волосами. - Хен! - он весь будто загорается и тянет руку, просто жест, а Хосоку хочется подбежать и обнять, стиснуть до сдавленного «ох», вжать в себя, потому что «не отдам», потом что «мой», потому что ...- Сфоткайся со мной, хен! Тэхен улыбается, врываясь во вздернутый на уши мир Хосока. Дотягивается тонкими пальцами до штанины и тянет на себя. Усаживает рядом на узкую жесткую кровать. - Улыбнись, хен… Не сохраняется… Места не хватает,- смущенная улыбка, а длинные пальцы почему-то дрожат, когда младший судорожно перебирает снимки, пытаясь решить, чем же пожертвовать ради еще одного фото… У Тэхена телефон под завязку забит. Им забит. Хосоком. Бесконечные селки, половину из которых он и не помнит даже. - Тэ… -Не надо, хен, не напрягайся, я и не думал, что продержусь тут так долго. И все сразу понятно как-то и стыдно. А потом был долгий ночной разговор с хенами и почему-то враз подобревший и повеселевший Ким Намджун и сложный многоступенчатый план «спасения». Хосок вернулся в спальню незадолго до рассвета, уставший до черных точек перед глазами. В тусклом свете ночника он даже не сразу заметил Тэхена, раскинувшегося на кровати (почему-то на его). И хотя обычно тот спал так, что и при желании не разбудишь, в этот раз он будто почувствовал возвращение хена, встрепенувшись сел на постели. Весь такой взъерошенный и теплый. Собачуля. Только завернувшегося уха не хватает. Тэхен сонно ткнулся лбом в плечо Хосока, оплетая талию тонкими руками, пробормотал что-то про «ждал-ждал - случайно уснул». Хосок обнял свое сонное чудо, зарываясь лицом во взлохмаченную макушку, да свое и почему он раньше не понял, идиот, уже точно зная, что не потеряет, не отпустит. Как это все началось, сейчас уже трудно сказать, да и зачем. Но вид сонного Тэхена до сих пор отзывается мягким теплом и нежностью. И Хосок снова и снова обвивал, прижимая крепко-крепко: Обниму. Не отпущу.