Писатель

      Открываю глаза, взглядом упираясь в нависшую над моей головой лампу. За окном уже рассвет, а веки мучительно слипаются от ярких лучей восходящего солнца. Еле слышно поворачиваю голову и с необыкновенным стремлением вглядываюсь в окно. Его маленький автомобиль стоит у дерева, отливая слепящим серебром. Там, где он оставил его вчера. Ни на дюйм не отодвинулся.       Я не могу поверить своему счастью. В груди порхает так, будто я только что испытала, как минимум, солнечный удар. Под ложечкой безудержно сосет, а в голове то и дело лепечет тоненький голосок: "Да неужели! Не может быть!" И этому счастью нет никакого конца, никакого. Голова сама отрывается от стола, чтобы поскорее осмотреть комнату. От резкого поднятия на ноги перед глазами маячат белые круги, и я вовремя успеваю схватиться за стол, чтобы не упасть. "Не может быть! Он все ещё здесь!" Чашка слегка качнулась в сторону, но все же не упала. Главное, что и я, и она не упала. Это самое главное. С этими мыслями в собственной голове я как можно скорее бегу в соседнюю комнату, осторожно переступая через опрокинутые предметы.       В комнате полный бардак. Половина всех вещей с полок опрокинута на пол, кровать смята, а стул у маленького столика, стоящего у окна, перевернут ножками к верху. Часы тихонько отбивают летящие минуты прямо на бежевом ковре с длинным ворсом, а альбом раскрылся как раз на той странице, на которой я остановилась вчера. До того момента, пока он не разозлился на себя. Пока не взбесился, что никак не может закончить собственную книгу, от которой зависела вся наша жизнь. И моя, и его. Творческий кризис здесь никак не должен присутствовать. В таком процессе он просто недопустим. И нужно держаться в такие моменты. Стараться снова схватить ту самую направляющую, и ни в коем случае не терять рассудка.       А он сорвался. Влетел в комнату, как разъяренный зверь. Вскричал сорванным голосом, что он не может. Не умеет. Не хочет. Перевернул все с ног на голову, и стремительным движением заставил меня замолчать. Смел все вещи с полки, и те медленно полетели на ковёр, перекручиваясь по несколько раз в воздухе. А секунды все текли через сомкнутые пальцы, как песок, и нельзя было это все остановить. Движение за движением, рывок за рывком. И вот он уже ищет свои ботинки, спрятанные в самом низовье кровати. В самой глубине. В темноте, полной пыли и мрака. И плевать он хотел на пыль, на мрак. Отчаянно рыча, мой писатель полез под кровать, но так и не дотянулся до обуви. И снова что-то страшное заурчало в его груди. Снова это что-то вырвалось наружу с грозным рыком, от которого кровь стыла в жилах. Его рыжая макушка вылезла из-под кровати, ещё более разъярённая. И плевать ему на то, как я старательно застелила постель этим утром. Сильные руки отталкивают кровать от стенки и спешат забрать кроссовок, который он до этого упорно искал. И все же отбрасывают его в сторону, так и не нашарив под кроватью пары. Скрип половиц, и его уже нет. Лишь тонкая ниточка его собственного аромата петляет в воздухе, как маяк, напоминая о том, что нельзя стоять на месте. Нельзя терять то, что тебе так дорого.       Ноги в тот момент меня почему-то совсем не слушались. Сердце колотилось в груди, как бешеное, и отдавалось в ушах жутким стуком. Ни шага влево, ни шага – вправо. Мысли и действия превратились в одну большую кашицу, которую разложить по крупицам в тарелки мне было не по силам.       В тот день была гроза. Дождь за окном лил непрерывным потоком, отливая серебром под небесным сводом. Полная, яркая луна освещала все, как один большой фонарь. Ее холодное и одинокое свечение только вводило меня в еще более глубокую меланхолию, а так нельзя. В этот момент я должна была уже бежать за ним, чтобы тот не наделал глупостей. Но я никак не могла очнуться. Словно сон окутал меня, а из мышц выкачали всю жизненную силу. Вот это и было страшно. Я хотела идти, но никак не могла.       Резкий грохот привел меня в себя. Яркая вспышка, а затем раскаты грома. Страх мигом исчез из моей головы, оставив место лишь волнению. И только сейчас я осознаю, что его ноги были босыми. Босой и легко одетый, писатель выскочил под струи непрерывного и ледяного дождя, невзирая на непогоду. А вдруг он наделает глупостей? Вдруг он сделает то, что навсегда изменит жизни близких ему людей?       Как больно было в те минуты осознавать, что в последнее время вся моя жизнь держалась на его плечах. Ведь это он старался не только прокормить нас обоих, но еще и помочь больной матери. Он старался успеть везде, где только можно, но все рассыпалось от дыхания, как карточный домик. А ведь раньше написание книг было его хобби. Теперь же это его ежедневная рутина, чтобы выжить. В наши дни даже с высшим образованием невозможно найти работу, и люди выживают, как могут. Вот и он соблюдает правила этой тяжелой жизни, которая свалилась на его плечи. Сколько ему ни говори, он не бросит то, что выбрал. Именно долги свели его с книжным издательством, которое обещало за книгу хороший гонорар. И он трудился, не покладая рук. Каждый день он писал, каждую минуту он думал над сюжетом. А потом все рухнуло, уже в который раз. Что-то оборвалось в нем, когда ноги привели его в больницу, где лежала больная мать. Что-то навсегда изменило его жизнь, и он впал в глубокую депрессию. Не писал почти три месяца, зарывшись в собственные мысли с головой.       И вчера он все-таки решился. Отважился на такой поступок, ведь ему оставалось всего пять глав до конца цели. Старательно заварив чашечку крепкого кофе, он все же сел за писательство, ведь прекрасно понимал, что тех денег, которые я зарабатываю официанткой, совершенно не хватает. Он сел за свой черный ноутбук и писал. Целый час писал то, что не мог довести до ума почти три месяца. Но потом резко удалил все написанное, злясь на самого себя. На собственную глупость. На то, что никак не мог собраться с силами, и из-под его пальцев выглядывал лишь полнейший бред, который он никогда до этого не писал.       И, казалось, это были самые ужасные минуты в его жизни.       Что же тогда творилось в его голове, что он так яростно вскочил со своего мягкого местечка? Что заставило его вырваться из плена мягкого темного кресла и теплого пледа, так тщательно окутавшего его трясущуюся от жара в груди фигурку?       А мысли все путались в голове, закручиваясь в еще больший узел. Еще больше сводя меня с ума. Вот и предательский блеск в уголках глаз, вот и дрожь в руках. Как же можно решиться в такие моменты вырваться туда, где, скорее всего, ничего не найдешь?       Помню, как волнительны были первые минуты нашего знакомства. Как он схватил меня за руку, спутав с рукой своей знакомой, в полном людей метро. В самый час-пик, когда платформу наполняли вечно несущиеся куда-то москвичи. Он затащил меня совсем не на тот поезд, а та темноволосая девушка так и осталась на полупустой платформе. Весь народ ринулся на этот поезд, прижимаясь друг к другу, как попугаи-неразлучники. Только это была большая стая этих самых попугаев, ринувшаяся на жердочку-поезд, который спустя несколько секунд отошел от станции Чистые пруды и отправился в сторону Воробьевых гор.       Вот всегда со смехом вспоминаю эту историю. И всегда очень громко смеюсь, вспоминая собственное замешательство и удивление. Вспоминая, как этот необыкновенный рыжий парень все так же держал меня за руку, а я тем временем уезжала все дальше от места, где должна была высадиться. Он еще что-то забавно напевал себе под нос, но потом его голова дернулась и повернулась в мою сторону, застыв с приоткрытым от удивления ртом. А потом посыпались извинения, такие многочисленные извинения, что я чуть не сгорела от стыда под зорким взором его медовых глаз. И поэтому я понимаю, что не должна его терять. Должна взять всю свою смазливость в руки и намотать слезы на кулак. И не терять ни секунды.       И я все же решилась вырваться наружу и отправиться на поиски рыжего парня, выскочившего под дождь без обуви. Накинула теплую кофту на плечи и подхватила свой старый черный зонтик. Шнурки на ботинках никак не хотели завязываться из-за бесконечной дрожи в руках. Грудную клетку то и дело сдавливало от ужаса происходящего. Взмокшие руки слегка повернули ручку двери, и в нос тут же ударил запах озона в воздухе.       Через пару секунд я уже стояла на улице, взглядом пытаясь нашарить в темноте хоть какую-то зацепку. Хоть что-то, что помогло бы мне найти его темный силуэт среди этого моря воды. Например, клочок красной ткани от его ветровки, или выброшенный окурок… Боже, как же он давно не курил. Если бы я в тот момент нашла выкуренную сигарету, непременно пришла бы в ужас. Это бы означало лишь то, что ситуация хуже некуда. Писатель давно отказался от вредной привычки, оставив пачку на черный день. И пока что не дотронулся ни к одной из тех палочек, которые повышали никотин в крови.       Надеюсь, что сейчас он нигде не стоит с сигаретой между пальцев. Не сжигает итак уже сожженные легкие, превратившиеся в серую массу после месяца курения.       И я медленно направилась по овеянной весенними ароматами улице. С зонтом в руке, вспотевшей от бесконечной беготни и волнений. Со слезами на глазах, которые так и не успели пролиться. Под проливным дождем, который все шел и шел, окрашивая мостовую в еще более темные оттенки.

***

      Рыжий парень в красной ветровке медленно шел по мостовой, напряженно вглядываясь в дрожавшие от дождевых капель лужи. Его руки в глубоких, красных карманах, полных всякой всячины, совершенно ненужной на тот момент, дрожали от злости и обиды. Изредка они сжимались в кулаки, интенсивно краснея от напряжения. Они будто жили своей жизнью, будто воспринимали мир по-своему. Они совсем не соответствовали лицу парня, которое было непривычно задумчивым. Затуманенный взгляд будто упирался в какую-то непроглядную стену из мыслей, поглотивших молодого человека с головой.       Здесь, в Сочи, было намного лучше, чем в Москве. Его бы уже давно стукнули по голове и обокрали. Именно здесь он был все тем же маленьким мальчишкой в голубых сандалиях, неприятно давивших мизинцы на раскрасневшихся пухлых ножках. Здесь в памяти снова появлялись те отголоски воспоминаний, о которых он давно позабыл.