Счастье для всех

      "Счастье для всех даром, и пусть никто не уйдет обиженный!"       В голове у Макса скрежещет и рвется, и бьется эта глупая мысль. Макс не помнит, откуда он ее, такую нелепую, взял, или может просто выдумал, Магистры разберут.       Настоящая Меламори смотрит на него угрюмо и почти зло - как ты посмел, Макс, снова нас всех оставить.       Настоящий Джуффин раскуривает трубку.       В этом картонном солнечном Ехо, где Макс недавно орудовал острой кистью, вычерчивая из пустоты остовы домов и круглые камешки мостовых, в этом безумном Ехо, Джуффин кажется слишком темным и тяжеловесным, а Меламори светится черным светом - этот ее безмолвный крик режет максовы уши.       — У меня к тебе один вопрос, Макс.       — Только один?       — Остальные я уступаю леди. — Джуффин сует раскуренную трубку в складки лоохи, и она исчезает. Макс отсчитывает выдохи до секунды, когда скаба начнет дымиться, — Откуда ты взял Рани? Зачем?       Макс отсчитывает выдохи. Потом перестает выдыхать. Джуффин все еще не спешит обжигаться.       Тяжесть в груди сворачивается в плотный комок, а потом в голове звучит, - "Счастье для всех, даром...", мечется там, за изнанкой черепа, от виска к виску, и бьется, бьется.       — Счастье... — Макс давится. Давится выдохом и этим проклятым словом. Просто хотел счастье.       Он чувствует, как Меламори тихо подходит к самой грани - то ли забьется в истерике, то ли просто сойдет с ума от этих Ван Гоговских декораций. Она, конечно, не знает Ван Гога. Но ей бы непременно понравилось.       А если совсем сойти с ума (как Макс, или как Ван Гог), можно даже поверить, что это все было по-настоящему.       — Это неправильно, сэр Макс. — Джуффин принюхивается. Безумие, конечно, лечат - работой, реальностью... Жгучими пальцами у чужих висков. Джуффин чувствует, как это липкое, мерзостно сладкое, свое и чужое, подбирается к самой груди. Чувствует, как будет потом снимать ядовитую паутину с Гордиевых узлов, в которые превратились чужие мысли.       Макс дергается и становится будто бы чуть плотнее, обнимает себя руками.       Меламори делает шаг к нему. Меламори хочет сказать, как все это мерзко и страшно, хочет сказать, что Макс идиот, но она не скажет, ни за что на свете не скажет. Такого Макса она не видела еще никогда, и язык у нее сейчас пересох и прилип к небу. Она с трудом отдирает его. Говорит:       — Пойдем.       Макс кашляет, снова давясь своими мыслями - заталкивает их внутрь.       "И пусть никто не уйдет обиженный..."       — Я не могу. — Он улыбается некрасиво и неправильно, — Я себя проиграл.       Джуффин вынимает из кармана трубку. Выпускает в воздух, нарисованный когда-то давно маслом, уже потрескавшийся, струю дыма. Макс себя проиграл - своему безумию проиграл. Безумию в серебристом лоохи.       А теперь он сидит на полу, на узорчатом текучем ковре, и смотрит на них - то на Меламори, то на Джуффина.       "Вытяни из меня сам, чего же я хочу, — ведь не может же быть, чтобы я хотел плохого!.."       В нарисованном солнечном Ехо все хорошо. И никто не уйдет обиженный.       Настоящие Джуффин и Меламори смотрят, как нарисованное крупными мазками лицо Макса сначала искажается, будто ребром ладони провели по холсту, а потом он закрывает себя руками. Меламори едва не кричит от ужаса, Джуффин хватает ее за плечи и держит. Через краску проступают соленые слезы - оба как будто пробуют их на язык.       "Ведь не может же быть, чтобы я хотел плохого!.."       "СЧАСТЬЕ ДЛЯ ВСЕХ ДАРОМ, И ПУСТЬ НИКТО НЕ УЙДЁТ ОБИЖЕННЫЙ!"