Апрельский снег

Это все было неправильно – грешно, грязно, дешево. Она сверху, по привычке, тихий стон внутри комнаты – внутри глухих четырех стен. Мелкие ручонки перебирают пряди длинных темных волос – пахнет дождем. Она целует его в яремную ямку, потом в губы – медленно, затем слишком грубо и властно, как не положено для такой хрупкой девушки. А ведь максимум куда он может поцеловать её – это в лоб. Высокий и чистый, словно снежный холм. Рукия стонет, хватается за плечи, царапает нежную бледную кожу, закусывает нижнюю губу. Они даже до оргазма доходят вместе. А ведь он может целовать её только в лоб. — То, что ты когда-то трахал Хисану, не обязывает тебя называть меня «сестрой». Рукия садится на край кровати – тонкая, гибкая тростинка. Первыми она надевает чулки, медленно натягивая их на ещё влажные бедра. — Дома меня ждут дети, я обещала вкусный ужин мужу. Муж. Рыжее угасшее солнце, потерявшее рассудок. Биполярное расстройство съедало Куросаки изнутри, живым огнем обжигая всех дорогих ему людей. Бьякуя помнит, как после первого припадка, когда Ичиго исчез вместе с новорожденным ребенком его сестры, Рукия прибежала к брату – упала в ноги, рыдала, била худыми кулаками по полу, вплоть до окровавленных костяшек. Куросаки нашел отряд полиции, отправили на психодиагностику, положили в больницу, накачали транквилизаторами. Тогда Рукия тоже пришла к брату – тихо и неслышно, как кошка, пробралась в его дом, жизнь и сердце. Первая их совместная ночь была в апреле. На улице мело белым снегом, а только что расцветшая сакура, не выдержав внезапного мороза, осыпала ледяные лепестки на белую землю. В этом было что-то мистическое и в то же время прекрасное. От Рукии тогда пахло материнским молоком и снегом. Леденящий восторг, отрытое окно и сидящая на нем сестра. Не на коленках, как в детстве, когда она просила прочесть брата сказку, а как женщина. Хисана никогда так себе не позволяла. То же телосложение, те же темные, как два уголька, глаза, и даже родинки на шее. Апрельский снег – забытое воспоминание. — Приходи завтра, – Бьякуя тянется к пачке сигарет и зажигалке, он привык курить в постели, Рукия все равно откроет окно, она не любит дым от сигарет. — Застегни мне платье, – сестра сидит к нему спиной, обняв себя за худые плечи – Хисана тоже так любила сидеть, словно искала спасение и помощь в самой себе. Бьякуя исполняет просьбу, выдыхает дым, стряхивает пепел с сигареты в рядом стоявшую кружку с чаем. — Я могу подарить тебе пепельницу, после тебя невозможно отмыть ни одной чашки, – Рукия тянется к окну, легким движением открывает его, садится на подоконник - закат играет алыми лучами на ее худом лице, окрашивая темные глаза в янтарь. — Именно поэтому я каждый вторник покупаю новую чашку. Бьякуя как всегда холоден, как всегда спокоен. Это уже второе ее замечание по этому поводу, а Рукия не любит повторять одно и тоже, дважды. Сестра резко оборачивается к нему, глаза еще на секунду сохраняют отблеск уходящего солнца, затем темнеют. Гаснут, как солнце, как самая яркая звезда. Тихими шагами она подходит к кровати, садится коленями, задирает край короткого платья. Трусики – было последним, что она одевала. Бьякуя привык: если Хисане было всего много, то Рукие – всегда мало. В этом было главное отличие его сестры от жены, кроме, конечно, того, что жена умерла в больничной палате три на четыре, пару лет назад, а Рукия, которую он привык считать своей сестрой, все ещё дышала и все ещё делила с ним широкую кровать, отравляя белую постель своим сладким запахом. — Я приду завтра. И послезавтра. Ты же не против, братик? – Рукия лукаво улыбается, натягивая кружевные трусики, ее зрачки сужаются, словно у кошки при дневном свете; она пылко смотрит, будто демон в само сердце. Она боится услышать в ответ «нет», но прячет это за ухмылкой и лисьим взглядом. Бьякуе видится Хисана, он старается не фокусироваться на глазах – у жены были иные. Те же волосы, то же телосложение и даже родинки. Его все устраивает. — То, что я в детстве читал тебе сказки, не обязывает тебя, называть меня «братиком», – Кучики не смотрит на нее. Не сейчас, не сегодня. Завтра Рукия опять наденет что-то из старого гардероба Хисаны и придет, закинув прядь за ухо, как делала покойная жена. Солнце прячется за горизонт, и Бьякуя слышит, как закрывается входная дверь. Завтра все повторится, и послезавтра тоже. Его солнце угасло, как медленно угасает и солнце сестры. Две половинки луны. Два одиночества. Два неправильно сложенных пазла. Все повторяется.