Марина

Зверю – берлога, Страннику – дорога, Мертвому – дроги. Каждому – свое. Женщине – лукавить, Царю – править, Мне – славить Имя твое. М. Цветаева.

Мне все мое детство и отрочество пришлось ходить в самую банальную общеобразовательную школу и писать там идиотские сочинения о том, что никого не волнует и никогда не волновало. Прежде всего, тех писателей, над которыми мы издеваемся. Всего лишь одно настоящее сочинение я и написала за всю жизнь, и вот оно, его я собираюсь «зачитать». Нам нужно было написать сочинение о любви в творчестве одного из поэтов серебряного века. О, это тошнотворное пережевывание отдельных заученных фраз из стихотворений, повторение зазубренных клише из тупых учебников! Я никогда не брала темы по поэзии, если только это было возможно. Потому что школа опошляла и Пушкина, и Лермонтова, и Фета – даже их! Оставалось только порадоваться, что Вяземского и Минаева в школе не проходят. Что уж говорить о серебряном веке! О, я просто купалась в этих великих стихах, с самого детства. Как другие подростки балдеют от рок-музыки, так я балдела от Заболоцкого, Бальмонта, Гумилева, Набокова, Северянина, Маяковского, Сологуба… Даже теперь, через много лет после того, как я впервые прочла те или иные строчки, они способны вызывать во мне трепет. Еще темно… В оркестре стеснены Скелеты музыки… Впрочем, надо признать мое отношение к их поэзии было достаточно своеобразным. Я их всех любила, но как-то… Как писателей, понимаете. Я с увлечением читала их стихи, потому что они были интересными, увлекательными, особенно у Гумилева – ну, вы знаете, о чем я. Что ни стих – то роман. Они ведь у него все сюжетные, вот что я пытаюсь сказать. Маяковский то же самое, хотя как раз Маяковский меня привлекал и другим – своей поразительной, ни с чем не сравнимой ритмикой. О, его непременно надо читать вслух, чтобы понять! Сологуб, Набоков привлекали своей мистикой, Заболоцкий - яркостью образов, и да – тоже мистикой, почти черной. По-настоящему поэтами для меня были только Бальмонт и Северянин. В их стихах я слышала и ощущала ту музыку, без которой и стихи – не стихи. Как у Пушкина. Стихи Бальмонта походили на любимые мной вальсы Штрауса – такие же певучие, яркие и неудержимые. Их мелодии лились полноводными реками, искрящимися на солнце, кружа, увлекая за собой. А вот Северянин смущал и очаровывал меня совсем другим – его стихи были столь… необычны. Они сами были как музыка, но музыка неровная и странная, с меняющимися ритмами, со странными внутренними речитативами… Подобно ноктюрнам Шопена. Он словно забавлялся словами, их звучанием. Форма у него явно превалировала над содержанием, ну и что с того? Иногда его стихи напоминали абсолютный бред, и думать нечего было пытаться их понять. Но звучание завораживало, и хотелось перечитывать еще и еще, не заморачиваясь смыслом. Короче, я могла бы написать неплохое сочинение по какому-нибудь поэту из числа моих любимых. Или по менее любимым Блоку, Есенину или Брюсову, еще проще. Но я этого не сделала. Я решила… Сделать самую тупую вещь из всех, что я делала в школе. Раскрыть свою душу. Написать о святом. Да, я знала, что отдаю себя на посмешище и поругание, но поступить иначе было бы предательством. И кстати – мне никогда особо не нравилась Ахматова… Ну, давайте, закидайте меня за это камнями. Нет, я, конечно, уважаю и ценю эту поэтессу, я ЗНАЮ ее творчество и преклоняюсь пред ним. Боже меня сохрани судить о чем-либо, чего я не знаю досконально. И именно поэтому я вам точно говорю – мне не нравилась Ахматова. Да, допустим, она идеал женщины. Так полагают все мужчины-критики. Тот идеал, который они, мужчины, хотели бы видеть и видят. Такой, каким ей, в конце концов, удалось стать. Ахматова действительно стала идеалом. Эталоном поэзии. Эталоном женщины, возлюбленной, невесты, сестры, жены, вдовы, матери. Цветаева разбивала все идеалы вдребезги. Она отвергала все сущности и все названия. Она возносилась над всем. Она стала тем, чему нет имени, что нельзя понять, объяснить, к чему нельзя прикоснуться. Была ли она и женщиной? А может, она только женщиной и была. Женщиной, которая позволила себе ею стать. Которая отбросила все навязанные стереотипы и затхлые мужские идеалы и стала воплощением самой страшной и самой прекрасной силы – свободы? Страсти и ярости. Испепеляющей, разрушающей и прекрасной. Внушающей восхищение и страх. Не Муза, не Муза… …всего два крыла светло-русых, - Коротких – над бровью крылатой, Стан в латах, Султан. На мое огромное счастье ее и в школе-то почти не проходят, потому что абсолютно ни в какие схемы она не укладывается. Что проходят? Пару ранних стихотворений, вроде «Прохожего». Я вас умоляю, когда она их писала, ей еще и двадцати не было! Но это еще можно как-то понять… А вот то, что начинается потом. Это магия, волшба чистой воды, это недоступно ничьему пониманию… Кроме моего? А почему нет, собственно? Почему я не могу претендовать на какое-то абсолютное знание? Она же могла. В любом случае – с первого раза Цветаеву никому не понять. И со второго не понять, и с десятого. А на что мужчины претендуют в отношении нее, мне вообще не ясно. Чтобы хотя бы начать понимать ее, нужно вот так, как я… Затвердить ее стихи на память до такой степени, что они уже въедаются в мозг, в сердце, в душу, шептать их ночи напролет, захлебываясь лунным светом… Только тогда, возможно, придет понимание. И странно, я никогда не преклонялась перед самой Цветаевой, как перед личностью. Как личность она меня, скорее, раздражала. Ну что, скажите, хорошего в ее полубогохульном презрении ко всему, что не она сама? В ее преклонении перед Наполеоном? В том, что она сдала в приют родную дочь и позволила ей умереть от голода? В том, что, в конце концов, покончила с собой? Но! Не будем об этом! Будем о другом. *** В чем назначение поэта? Истинное его призвание? В том ли, чтобы указывать людям их путь, вести за собой, освещать дорогу? Указывать им на недостатки и отмечать достоинства? Или в том, чтобы дарить людям наслаждение и чистую радость своего живого слова? Не знаю… Меня это как-то не заботит. Я знаю только одного поэта. И этот поэт стал моей душой. Может, в этом и есть их назначение? Стать чьей-то душой. Я буду сейчас писать не о Цветаевой. Я буду писать о себе самой. Но я буду писать о себе ее стихами. Не в этом ли высшая олимпийская награда поэта? Когда его строки, впитанные из самой жизни, в саму жизнь и обращаются?.. …Сейчас уже трудно, почти невозможно вспомнить, какое же стихотворение было первым. Какие именно строчки взяли мою душу в плен, и увлекли за собой навсегда… Быть может, вот эти? Розы?.. Но ведь это же - тсс! – Будущность! Рвем – и новые растут! Предали ль Розы хотя бы раз? Любящих – Розы хотя бы раз? Убыли ль? Выполнив (проблагоухав!), тонете… - Не было! - Но встанем в памяти… Ее стихи были подобны зыбучему песку: я ступила, и они поглотили меня навек. И вот что странно. Все мое, все, что было во мне, даже то, о чем я не знала, не имела понятия, самое сокровенное, самое дикое, все это уже было в ее стихах. Но было ЕЩЕ, и много, непредставимо много того, что так и осталось для меня неузнанным и непонятным. Цветаева в какой-то мере подготовила меня к восприятию рок-поэзии. К самому необычному и неподдающемуся логике. Если вы хотя бы краем глаза видели ее стихи, понимаете, о чем я. Сама лексика, вернее безумное смешение всех возможных лексик просто потрясает. От высокой церквославянской до просторечий и откровенных вульгаризмов. Некоторые строчки мне даже неловко читать вслух. Причем, это может быть в пределах одного стихотворения. А размеры? От сложнейших греческих многослоговых размеров и типично польской силлабо-тоники до рубленых «маяковских» лесенок и каких-то вовсе несуразных размеров, где рифмуются не только слова, но и слоги, и чуть ли не буквы. А неологизмы? А уникальнейшая пунктуация? В одном ее тире больше значимости, чем в ином поэтическом сборнике! И вкрапления немецких, французских, латинских слов? Просто для рифмы? «Крысолов» и вовсе через строчку написан по-немецки. *** У нее было три великих темы. Вы, может, насчитаете и больше, но они все равно сводятся к этим трем: ЛЮБОВЬ, МУЗЫКА, СМЕРТЬ. Можно подумать, мы имеем что-то еще. Можно подумать, что-то еще имеет значение. Впрочем, в ее сознании, а, значит, и в моем, эти три вещи сплетены слишком неразрывно, сложно отделить. Да и не нужно. *** Тема Первая. ЛЮБОВЬ. Посвящается всем, кто любит, и знает, что любит. А еще тем, чья любовь безответна и безнадежна, но кто не рвется к взаимности… Но моя река – да с твоей рекой, Но моя рука – да с твоей рукой Не сойдутся, Радость моя, доколь Не догонит заря – зари Да. Так и есть. Так что с того? Разве я одна обречена любить вот так, зная, что никогда… Более того, не желая этого. Зачем. Что такого сможет дать взаимность и близость? Разве она сможет дать нечто большее, чем любовь? Может и приятно, когда тебя любят, но любить самой… Вот небо! Хранить тебя в своей душе, знать, что ты есть. Бесполезно. Кто не чувствовал - не поймет. Кто чувствовал и чувствует, поймет и без всяких глупых слов. Истинная любовь та, что не ждет взаимности, почти боится ее. Я на душу твою - не зарюсь! Нерушима твоя стезя… Пройдет и не заметит. И не узнает, что я есть. Но зачем это нужно? Главное – он есть. Вседержитель моей души. Может, оно и к лучшему. Проходи побыстрее и не оглядывайся. А то это может оказаться слишком чересчур для меня - твое присутствие. Не думай, я не боюсь. Избыток такта? Быть может. А главное – я не хочу разрушать свою любовь, такую уникальную, единственную и неповторимую, какой-нибудь банальной выходкой вроде знакомства с тобой. …И по имени не окликну, И руками не потянусь... А может… Вдруг… Так случится, что и он посмотрит на меня. Когда-нибудь он обязательно посмотрит в мои глаза. И я пойму, что и я есть тоже. Но если знакомство и общение все же неизбежны, пусть оно останется дружбой. И никто никогда не узнает. Никто. Никогда. Ни за что. Разве можно от любви чего-то требовать? Сначала каждый считает, что в состоянии себя контролировать. Что любовь его так и останется надежно запертой в рамках приличий. Что можно, - и легко, - заставить себя чувствовать именно то, именно так, как положено, как прилично… Друг, разрешите мне на лад старинный Сказать любовь нежнейшую на свете. Я вас люблю. – В камине воет ветер. Облокотясь – уставясь в жар каминный – Я вас люблю. Моя любовь невинна. Я говорю, как маленькие дети. Ага. Это все хорошо ПОНАЧАЛУ. На начальной стадии для любви достаточно грез и самовосхищения. Приятно осознавать себя умудренной и сильной. Приятно не поддаваться искушению. Можно даже таинственно улыбаться и давать советы тем, кто слабее духом или более впечатлителен… Друг! Все пройдет! виски в ладонях сжаты, - Жизнь разожмет! Или просто более искренен? Более трезво оценивает свои силы? Более глубоко понимает происходящее? Любовь ведь может просто затаиться и выжидать. Пока ты не поверишь, что все вот самое опасное и позади. Виноградниками – Везувия Не сковать! Великана – льном Не связать! Одного безумия Уст – достаточно… Как мне хотелось раньше, как мечталось найти кого-то! Хоть кого-то. Чтобы знать наверняка – это только для меня. Чтобы сказать, как та одинокая странница - Первая я – раньше всех! – Ваш услыхала бубенчик. Как будто мы действительно две потерянные души, два падших ангела, века спустя, случайно встретившиеся в людском обличии… Крылья слетались на пир, И расставались в лазури Двое, низринутых в мир Тою же бешеной бурей. И потому - раньше всех - Мой бубенец издалече…» *** Не Муза, не Муза, - не бренные узы Родства, - не твои путы, О Дружба! – Не женской рукой, - лютой Затянут на мне – Узел. Как ни берегись от этого, как ни ненавидь свою извечную участь – оно все равно придет. И не скроешься. Никто не выбирает любовь. Не ждет ее и не мечтает. Мечтают о чем-то, к любви не имеющем отношения, о чем-то противно-сладком. Настоящая любовь - это то, от чего, когда поймешь, шарахнешься в ужасе. Сей страшен союз. – В черноте рва Лежу – а Восход светел. О кто невесомых моих два Крыла за плечом – Взвесил? Ты уже не можешь летать так же легко так раньше. Не принадлежишь до конца себе самой. Появляется кто-то, кто предъявляет право на часть твоей души. «Все плакали, и если кровь болит… Все плакали, и если в розах змеи…» Когда-то ведь приходит это понимание. Откуда? Как так получается, что вот живешь, живешь… А потом вдруг четко осознаешь, что В мире, где все – Плесень и плющ, Знаю: один Ты – равносущ Мне. И все же почему настоящей истинной любви так редко, дается утоление? Так и вправду начинаешь верить в то, что гармония запрещена на земле, предназначена лишь для небес… Звериной челюсти Страшней – их зов. Ревниво к прелести Гнездо богов. Боги требуют жертвы… Требуют самого чистого агнца. И если не принесешь им жертву по доброй воле, отнимут силой. Просто потому, что могут. Это просто какое-то утонченное издевательство – предлагать нам то, что мы больше всего жаждем в обмен на то, что нам дороже всего! В орлином грохоте – О клюв! о кровь! – Ягненок крохотный Повис – любовь… Хорошо, что я все-таки не язычница!.. Я не обязана в это верить. А значит, мне это не грозит. *** Слишком уж я… Нестандартная. Всем на горе. На смех и на зло: Здравому смыслу, Ясному солнцу, Белому снегу – Я полюбила: Мутную полночь, Льстивую флейту Праздные мысли… Чего-чего, а праздности у меня всегда хватало. Не люблю работать! Ужасно дико говорить об этом, но не люблю. Хлопотать по дому и все такое. Так иногда приходит отчаянье, холодное и неотвратимое осознание того, что никогда… На самом деле никогда… И кажется в мире уже нет для тебя места, отчаянье выталкивает тебя за грань, потому что какой же смысл, если… Никогда! Тщета! во мне она! Везде! закрыв Глаза: без дна она! без дня! И дата Лжет календарная… А потом отпускает. Делаешь глубокий вздох и говоришь себе – ну, так и что? Я же с самого начала это знала. И принимала это. Если нет взаимности – так что теперь, не любить вовсе? Как рождаются в мир – Я не знаю; но так умирают Но ведь так непереносимо иногда! Душа тянется – только бы лишь увидеть! Это необходимо, это просто нужно. Просто впитать глазами, хоть на мгновение! Но и этого не дано. О, по каким морям и городам Тебя искать? (Незримого – незрячей!) А потом остается только ждать, потому что ничего другого не придумаешь, а если и придумаешь, то понимаешь, что не это тебе нужно, а что нужно, то только само придет, когда настанет его время, а значит жди …терпеливо, как бисер нижут. Ждать встречи. Ведь рано или поздно она случится. Ах! Надо было покончить с этим сразу же. Пока мы были чужими и далекими. А теперь... Но раз уж я вступила на этот путь? Если в глубине, неизбывное ничем, бьется желание? Утоли мою душу! (Нельзя не коснувшись уст, Утолить нашу душу!) Нельзя, припадая к устам, Не припасть и к Психее, порхающей гостье уст... Утоли мою душу: итак, утоли уста. Сколько раз я пыталась сознаться! Не потому что хотела. Потому что меня просто заставляло что-то сделать. Но каждый раз благословенная немота снисходила на меня. Чтоб высказать тебе… Да нет, в ряды И рифмы сдавленные… Сердце - шире! Пытаюсь внушить себе, что это все же безнравственно. Так нельзя. Если у тебя есть чувства, держи их при себе. А ему выказывать… Давать понять, что… Это ли не позор? Но что я могу с собой поделать? Отрезать язык, отрубить руки, выколоть глаза? Как? Как мне себя сдержать? - «Устыдись!» - Но ведь поздно! Ведь это последний всплеск! Понесли мои кони! С отвесного гребня - в прах – Я наездница тоже!» *** Да, вот и об этом тоже немало было говорено. Что это испытание, посланное мне, чтобы укрепить мой дух, искушение, которое я должна преодолеть. Так-то оно так, но… Если бы все было так просто! Это бы и не было искушением? А кто посылает искушения? Неужели Бог? В это мне как-то трудно поверить. К чему бы ему это. Скорее, нет, скорее, это Враг. Единый, думается мне, относится с бОльшим пониманием к тому Как торопится от века Мимо бога – к человеку Человек *** Были слезы больше глаз Человеческих и звезд Атлантических… Но рано или поздно оно все же приходит. Каждый раз неповторимое. И смотришь глазами распахнутыми, впитывая каждый отблеск, и понимаешь, что вся остальная жизнь за пределами вот этой минуты не имеет значения: Все великолепье Труб – лишь только лепет Трав – перед тобой Может в жизни и будет еще что-то важное, но вряд ли. Возможно, всю свою настоящую жизнь, мне отмеренную, я переживаю именно сейчас. Все великолепье Бурь – лишь только щебет Птиц – перед тобой Я не знаю, как я буду жить, когда это закончится. Я не знаю, буду ли я жить вообще. Но сейчас ты рядом и я уверена, что по сравнению со мной не многие и вовсе жили. Все великолепье Крыл – лишь только трепет Век – перед тобой» *** Тема Вторая. МУЗЫКА. ...Еще тогда, в детстве. Я научилась спасаться от всего музыкой. Но для этого мне нужно было сначала полюбить музыку настолько, чтобы она захотела меня спасти. Все выше, все выше – высот Последние злато. Сновидческий голос. Восход Навстречу закату. От музыки можно получать почти, нет, не почти, физическое удовольствие, как бывает, когда занимаешься любовью. Не очень часто, конечно, но когда это бывает… Если, к тому же, учесть, что музыка, вроде как, это субстанция чисто духовная… Не в этом ли наивысшая гармония души и тела? Вообще, если так посмотреть, я скорее, больше спасаю с помощью музыки, нежели спасаюсь сама. Та еще карма. И не потому, увы, что у меня к этому есть какое-то особенное предрасположение… Все гораздо банальнее. Я просто технически лучше в этом разбираюсь. Ужасно. Я всего почти в жизни достигла умом, что же сердце мое помалкивает? Хотя, похоже, сердце мое способно только на одно. И в преклонении моем перед музыкой, есть своя трезвая нота. Это мое орудие. Это мое спасение. Если б Орфей не сошел в Аид Сам, а послал бы голос Свой, только голос послал во тьму, Сам у порога лишним Встав, - Эвридика бы по нему Как по канату вышла… Жизнь моя, говорят, прошла чересчур бестолково. Но я не думаю, что призвание человека в том, чтобы привязать себя к какому-то одному, определенному месту. Разве в этом? Только там хорошо, где ты нов: Не заведом, не дознан, не вызнан. Так уж вышло, что я не могу и не хочу подолгу жить одинаково, привыкать к чему-то одному. Мне нужно или самое заветное… Или нечто экстраординарное, или… Очень частая смена впечатлений. Перемен! Не жалейте надышанных стен! Звезд упавших - и тех не жалейте! Мертвым – мир. Выход в мир Вот по этой по самой аллейке, - Чуть левей… И можно подумать, что только мертвые достойны перемен и в конечном счете мира! Но разве смерть – не самая великая перемена? И врата в этот мир, Дивный Новый Мир – Музыка… Верьте музыке: проведет Сквозь гранит. Ибо Музыки – динамит - Младше… Просто слушаешь много лет музыку, и думаешь, что любишь ее, разбираешься в ней… Но только это заблуждение. Рано или поздно приходит настоящая музыка, и тогда только понимаешь, какое это было заблуждение. У вас такое было? Оно приходит с первого звучания, и понимаете, что вот это – ваше! … точно ветер в грудь Ударил и потом усталой птицей Тихонечко свернулся на груди… Она еще тогда, в далеких двадцатых знала ту истину, которую Мастер поведает миру лишь четверть века спустя. Да, хаосу вразрез Построен на созвучьях Мир, и, разъединен, Мстит… Мир был рожден из Музыки… И те, кто приносят нам музыку, настоящую музыку, на что они имеют право, на нашу любовь? На преклонение абсолютно полное? У нее это именно так. У меня… Немного по другому. Ведь не всем же… Но то, что горит в моем сердце, заставляя улыбаться меня, такую неулыбчивую, почти незнакомому человеку Бредовар! Растопляющий всякую явь – Аки воск, - Дальше всех наших воплей и тоск! Как по аспиду школьной доски, Давший меру и скорость тоски… Может, и правы в чем-то те, кто так ненавидит и боится рок-музыки, именно рок-музыки, они это тоже видят, эту власть которую она забирает над людьми, над толпами людей, но ведь не на пустом месте. Значит, зачем-то это было нужно, чтобы тысячи сердец бились в унисон, повинуясь одному лишь звуку …Ведь не зря ж Эта жгучая женская блажь - Орд и стай – По заглатывателю тайн... И хоть говорят – не сотвори кумира, и что мало того, что это грех, так еще и унизительно, для меня же, для самой… А какая, спрашивается, мне разница? О чем еще можно думать, когда Весь мир – нараспев когда мысли уже не властны над душой? Что это, грех? И пусть, и пусть. Кто вообще смеет рассуждать о грехах, о каких-то нелепых понятиях приличия и морали? Да, для меня это тоже когда-то имело значения, но только не сейчас, не после того, как душа моя распахнулась, наконец, освобожденная из плена… Благодаря как раз этому. И пусть со стороны это все и выглядит как святотатство… - В лад – так не злодей! - В ад – так без проповедей! Но те, кто боятся, они понимают. Можно просто отмахнуться и сказать Музыка есть афронт – смыслу здравому. Но все равно. Есть такие, как она, которая написала, сказала все, что самое важное надо знать о музыке, о тяжелой музыке, предугадала, предпела ее! Выше-высказанное – вздор. Истина есть. Скажу вам. Тогда не было еще металла, но то, что кипело в ее душе, только металлом и могло быть названо. Музыка? Тиф – Музыка! Взрыв! По степи – скиф! Жил перерыв! О, да, воистину, когда на концертах смотришь и думаешь, как это еще и жилы не рвутся, как струны… Музыка – это банков крах. Раскрепощенье фурий. Quatuor четырех стихий. Раскрепощенье бестий. Рабской сущности untergrund – Музыка – есть - бунт. Бунт архангела… «Раскрепощенье фурий» наступило чуть позже, а до этого ее стихи считались абсурдом, хотя почему считались? И сейчас считаются. Женской сущности септ-аккорд – Музыка – есть – черт. Наверно, музыка среди прочих искусств и впрямь все равно, что женщина среди мужчин – никакой предсказуемости. Никаких правил. Только настроение! В оперении райских птах Демоны: stirb und tödte! Что есть музыка? Тайный страх Тайного рата Гёте – Пред Бетховеном. Кажется, Маргарита Пушкина назвала Бетховена первым металлистом? Или нет. Не знаю. Ну, здесь, все наши мнения совпадают, кто бы ни назвал. Истинно одно, там, где властвует музыка, теряют всякое значение слова. Даже «Фауст» Гёте становится почти ничем, если это действительно МУЗЫКА… Это странно и в этом тоже есть некое противоречие. Ведь она была поэтом! И в то же время так презрительно отзывалась о Слове, отдавая Музыке предпочтение перед ним. Или она была права, слова действительно ничто? Словарю – Смыслов нищему корчмарю, Делу рук – Кто поверит, когда есть звук: Царь и жрец. Дает ли музыка какую-либо силу? Она дает больше, чем силу. Она дает осознание превосходства. Осознание того, что вот я, и вот они все. Тих как мех. Тих как лев. Губы в смех. Брови в гнев. Выше звезд, Выше слов. Во весь рост… Это не порок. Не знаю, как объяснить. Они так погрязли в грехе и безверии, что быть выше их значит быть чище. Раз музыкант – так гол, Чист. Для чего красе – Щит? Гнойники скрывают! Кто из всего и все В мире – чехлы срывает?! Нехороша - так пнуть! Чтоб просияла суть. И это тоже. Музыка не слова, музыка не умеет лгать. Сколько бы я ни слышала ядовитых полунамеков, что и музыка может быть плохой и разрушительной, это неправда. Музыка всегда музыка, всегда прекрасная и очищающая сила, или это уже не музыка. Не в ушеса, а в слух Вам протрубят к обедне – В день, когда сбросит дух Тело: чехол последний. В день, когда станут – льды. В душу – и без трубы. О, помоги мне! Помоги сказать так, чтобы я поняла, наконец, себя! Потому что, если я и пытаюсь кому-то объяснить, кому-то что-то доказать, то только себе… Не в инструменте – в нас Звук. Разбивайте дудки! Зорче всего - без глаз Видящий. Самый гудкий И благодарный зал – Грудь. Никогда не мал. *** Тема Третья. СМЕРТЬ. …Есть два варианта легенды о Крысолове. Вернее – есть легенда, и есть сказка. Это всегда так разнится друг от друга. Легенды слишком жестоки. И недостаточно красивы. Людям же желательно все облагородить. Подсластить – это будет вернее. Это вот так и мою любимую ирландскую легенду о Найси и Дейрдре извратили до невозможности. Как можно было сочинить вообще такое о Дейрдре? Будто бы она сложила погребальную песнь над телом любимого и умерла от горя сразу же, как перестала петь. Хорошо бы так было – умирать от горя, как только заблагорассудиться. Скорее всего, ей даже не дали попрощаться с его телом. И все, кто рассказывает эту сладенькую сказочку, на самом деле знают правду – она стала добычей его убийц. И только через год позора и горя ей, наконец, удалось покончить с собой… Концовки легенды и сказки о Крысолове разнятся лишь в одной мелочи. По сказке, которую все и знают, Крысолов увел детей в какую-то сказочную страну, в город вечной юности. Но по изначальной легенде, он их отправил в то же самое озеро, что и крыс. Цветаева объединяет эти концовки, превращая противоречие в уравнение. Да что дети, у нее и крысы находят свое счастье! В воду – Как в спальню. Озеру – Пальмы Низкопоклонство. - Смоем! - Напьемся Соком лотосовым: покой. Смерть у нее вообще, да и через воду в первую очередь – очищение. Оставить все грехи, все пороки, всю первозданную грязь, пошлость и подлость этого мира. Даже не тот мир, что обещается после, а сама смерть прекрасна: Смерть! - Что в том? Лучше озеро, чем закорм, Сплыл, чем сгнил! Тина? Полно! Коралл! Берилл! Изумруд… - неотделима от музыки – Ведь не в луже, а в звуке мрут! Что уж говорить о том сказочном, поистине сказочном мире, куда он уводит детей? Это действительно благо, что он делает для них, это высшая награда, и ни у кого не должно оставаться в этом сомнений… Дозорные знаки и тайные числа, Для девочек – звуки, для мальчиков – смыслы, Сих – с теми – родство, И – рифма – на все. Дно – страсти земной… И – рай – для одной Я только одно не могу до конца понять – он сам, он ушел с ними? Ведь свою нареченную, свою невесту он туда отправил. Она хотела… Она бы последовала бы за ним куда угодно, ну, а он? Или это не так уж важно? Главное, она обрела счастье, и смерть была подлинным блаженством. - Вечные сны, бесследные чащи… А сердце все тише, а флейта все слаще… - Не думай, а следуй, не думай, а слушай… А флейта все слаще, а сердце все глуше… Хороши чертоги выстроил Нищий – дочке бургомисторовой?.. Сам момент смерти, погружения в этот новый мир, чистый и прекрасный, это, наверно, ее лучшие стихи. Это уже чистой ВОДЫ МУЗЫКА - вот, вот оно это непередаваемое, от чего каждый раз начинает как сумасшедшее метаться сердце, ища выхода… Все убыстряющийся ритм, срывающиеся, летящие в никуда строки Что тело? Тени тень! Век тела – пены трель! Нир-вана, вот он сок! Ствол пальмы? Флага шток! В мир арок, радуг, дуг Флагштоком будет – звук. Что – руки! Мало двух. Звук штоком, флагом – дух. И уже на самой вершине глубины начинают звенеть призывно и непререкаемо… А потом вдруг величественно замирают. Есмь: слышу! («вижу» - сон!). Смысл выше – ниже тон. Ни-жайший. Тела взмет, И – тихо: нота нот. И дальше шелестят тихо, угасая, заволакивая теплыми волнами… Воздух душен, вода свежа. Где-то каждый из нас раджа. (В смерти…) С миром глаза смежи… - Этой Индии мы – раджи! Это ее странное уравнение - музыка и смерть! И то, и другое для нее, как и для меня, есть воплощение предельного совершенства. Смерть - не любая – смерть в музыке, это побег, это поражение, нанесенное всему остальному враждебному и злобному миру. Это уход, туда, за грань Жить – стареть, Неуклонно стареть и сереть. Жить – врагу! Все, что вечно, - на том берегу! Этого многие не понимают. Спрашивают – почему ты мечтаешь о смерти? Ведь это грех! Мечтать – грех? Желать чего-то? Я же не ропщу. Не пытаюсь покончить с собой. И не сдаюсь, не опускаю рук. Но желать и загадывать, разве это нам воспрещено? Час предвкушаю: смяв Время, как черновик… Ока последний взмах И никоторый миг Миру… *** Вот так все это и было тогда, в детстве. Глупо и банально. А что изменилось теперь? Ничего! Не простое бесстыдство к тебе вопиет! Просты Только речи и руки… За трепетом уст и рук Есть великая тайна, молчанье на ней - как перст Я никогда не сознаюсь. Не девственным - суд Над страстью. Тяжелее виновная – Федра: О ней и поныне поют. И будут! Нет, я не понимаю, в чем противоречие? Не понимаю логики. Призвание, предназначение – да, но при чем здесь моя любовь? «О душе подумай!» Кабы малейший какой в душе Прок был – у всех была бы. И вообще с этим не шутят, не шутят. Я не знаю, как живут другие, на какие семь-восемь печатей они запечатывают свои души, но моя… Слишком открыта. Слишком свободна. Слишком неудержима. Я хоть и боюсь за нее, но не особенно. Лучше уши свои узреть, Нежель душу. - Камыш шурши! Не видать, как своей души… Не хочу забывать. Не хочу отпускать. Хочу любить всегда. Но чтобы стал всего лишь воспоминаньем... Я этого не хочу. Не этого… …Не этого. Молча: слушай! Хотеть, это дело тел, А мы друг для друга - души Отныне… Может, это и хорошо, что я такая. Я могу хоть как-то отвлечься от своей любви, как-то ее сублимировать. Но возникает вполне естественный вопрос, а может, я потому и могла так любить, что была такая? Может, это лишь моя особенность, моя способность… Может, именно в этом мое предначертание? Почему я должна верить другим, а не себе? Но в этом и проблема. Во мне. Я слишком… Я не могу никому отказать. Не могу не принять близко к своему сердцу. Что другим не нужно – несите мне! Все должно сгореть на моем огне! И если мне говорят, что есть такие вещи, которые могу сделать только я… Я не могу их не сделать. Раньше я не понимала религиозных людей, которые по любому поводу, особенно в горе, тянутся к Библии. Ну что, спрашивается, нового они смогут там найти? Теперь понимаю. Что бы ни происходило в моей жизни, я все так же тянусь к истрепанному зеленому томику. И нахожу там… Не ответы, нет. Ответов вообще не бывает. Нигде. Их просто нет. Нахожу там созвучия… Моей душе, моему рассудку, моему сердцу… Что сердца воск? Огнем души затронешь, и потечет… А воск души топить Не хватит и всего сердечного огня… Это уже не Марина, извините. Это я. Просто вырвалось. Я не пишу стихов. Зачем? После нее, какой в этом смысл. Тем более для меня. Все что в душе моей было, есть и будет, воспето и просказано ею... Но иногда вырывается что-то, настолько похожее. Вот еще одна причина, почему я и не пишу стихов – все равно обречена на вечный плагиат. Секундной стрелкой сердце назову, А душу – этим звездным циферблатом! Вот так-то лучше. Между нами двумя: она - душа, я - сердце. Что происходит со мной сейчас? Я взрослею? Старею? Уже – да. Меняюсь ли я? Нет. Морщины на лице, седые волосы… Это все мелочи. И даже то, какой я стала сдержанной, уравновешенной, это тоже не более, чем маска, игра… Жив, а не умер Демон во мне! В теле – как в тюрьме… Я в который раз убеждаюсь, что она знала. Она поманила меня первая, нашептала, приоткрыла дверь… Самую чуточку, но этого хватило. Я вошла. Врата без затвора – Сон. Домы - без врат. Все – тени, все – воры В снах. Так оно и было. Шепча ее стихи ночи напролет, перетекая, перенося их в сон или переносясь ими в сон… Кто знает, что здесь ближе к истине! К тому же, я ведь была тогда девчонкой. А что может сниться такой, как я?.. Запахи, шепоты… Все – и еще что-то! Если я и наследую, то только ей… Есть час Души, как час Луны, Совы - час, мглы – час, тьмы – Час… час Души, как час струны… Она знала! Теперь у меня уже нет сомнений, что она знала, она была такой же. Видящей. Страждущей. Ищущей. Впрочем, это и так понятно. Она знала, как это бывает. В глубокий час души В глубокий – ночи… В тот час, душа, верши Миры, где хочешь… Как будто бы она меня ждала, меня учила! Мне передавала в знание все то, что потом так помогало мне! И здесь, и там! У меня не было другой наставницы… А у нее – более преданной ученицы. С глаз – все завесы! Все следы – Вспять! На линейках – нот – Нет! – Час Души, как час Беды, Дитя, и час сей – бьет. Она предупреждала и уберегала меня от всего, с чем я одна бы не справилась. И не стоит меня считать особо гениальной или невероятно удачливой. Я просто примерная ученица. А еще я умею терпеть. И верить. Верить ей, во что бы то ни стало, даже когда сил терпеть уже нет. Да, час Души, как час ножа, Дитя, и нож сей – благ. Вот почему бессмысленно пытаться понять – воспринять – ее поэзию с первого раза. Это не Ахматова. Она не выражает ничего всем родного и близкого. Она выражает лишь сокровенное и заветное, предназначенное для избранных. Ее голос звенел с этих строчек как тревожный набат, призванный сквозь года дозвенеть, докричаться.… До меня? О, не медли На соседней колокольне! Как и я в свою очередь пытаюсь докричаться. До кого? Я знаю, что мне суждено. Но душа не приемлет. Несмотря на уверенность, на все предначертания, я все еще верю. Что хотя бы один раз легенда закончится не так, как положено. Станет сказкой. Может, я все-таки докричусь. Уже сейчас. И не нужно будет идти до конца. Может, те, кому надо, поймут. И стихнет, наконец, набат. Может быть. Возможно. О, это великое слово! В любом случае я пойду до конца. Если мне суждено вознести свой крест на Голгофу, я это сделаю. Но!.. Как же я все-таки надеюсь. Не на то, что мы будем вместе. Не на то, что мы будем счастливы. Не на то, что он вдруг поймет меня. На то, что у меня будет возможность вернуться в тот день, когда я впервые увидела. Когда полюбила его с первого взгляда. Еще раз пережить это мгновение. Вдруг, - кто знает? – он тоже на меня взглянет. Просто заглянет мне в глаза. И тогда, кто знает? Может, и не нужно будет никаких жертв. Если просто он обернется ко мне. И может я даже смогу ему что-нибудь сказать. Может, и не свое. Или все-таки… Свое? О, не медли На соседней колокольне! Дай мне быть твоей последней колокольней. *** Идут годы, а я снова и снова возвращаюсь к истрепанному томику ее стихов. То, что было истиной тогда, в дни моего отрочества, так и остается истинным и нетленным, но то, что я не знала раньше, делается близким и понятным. Вся моя жизнь, все, что прибавилось в ней за эти годы, находится здесь, на этих пожелтевших страницах. Казалось, она зашифровала весь мой путь здесь, и я должна буду открывать его по крупицам… Доколе? Многие стихи я не понимаю до сих пор. Но уже не пытаюсь гадать. Значит, их время еще не пришло. Я еще не испытала такого, чтобы понять. Но придет.