ф е н и к с

Юнги обливается бензином. Серые мокрые пряди приклеиваются ко лбу, а белая футболка прилипает к телу, делая парня чертовски сексуальным. Живые язычки пламени охватывают каждый миллиметр кожи, и Мин понимает, что он гребаный феникс, когда выбирается из собственных костей, ставших пеплом, и плюется трухой. Каждый раз, когда сходит со сцены. Они едут в трясущейся машине, остальные ребята спят, уставшие после очередного концерта. Чимин, удобно устроившийся на плече Юнги, неуклюже ерзает, а после поднимает глаза на своего хена. Шуга пристально пялится в окно, словно в унылом пейзаже задымленного города ему видится Терабития.* Но этот взгляд пуст, как дно бокала, в котором играло шампанское, но теперь плещет в желудке мемберов – мини-праздник по завершении эры. Чимин не понимает о чем шепчет его хен, но ему интересно и он начинает прислушиваться, ставя подбородок на костлявое бледное плечо. – Без Энкиду Гильгамеш погиб бы еще на Кедровой Горе.** Говорить о чувствах можно много световых лет, или вечность, смотря как повезет. Если Чимин чаша, которую можно наполнить любовью, то он утонет на дне океана, имя которому Юнги. Их подкидывает вверх, когда серый бусик в очередной раз встречает препятствие в виде лежачего полицейского, и младший стучит зубами, но подбородок не убирает. Мин устал гореть и не сгорать, устал умирать, но жить, устал быть Шугой и Юнги одновременно. Поэтому он отрывает взгляд от окна и нигилизм отступает куда-то в дебри рассудка, давая невидимой красной нити добро на связывание мизинцев сидящих рядом парней.*** Шуга целует в лоб, крадя тепло Пака ледяными губами, а брюнет ластится, словно кот в объятьях своего хена. – Без Гефестиона Искандер не дошел бы до Индии, – шепчет Юнги и зарывается длинными пальцами в черные волосы.**** У Чимина перед глазами пелена. По носу бьет мускат и табак. Он смотрит в глубокие глаза, которые кажутся эбонитовыми в темной машине. Кожа Пака покрывается мурашками, и он утыкается в изгиб шеи своего хена. Если Юнги работает, то усердно. Если защищает, то всеми силами. Если любит, то безгранично. У него на душе рубцами высечено имя из пяти букв, и он устало прикрывает глаза, пока его сердце выплясывает ритм чечетки. Занавес падает, невидимая стена тоже у ног, нет никого в этом мире больше – только они. У Юнги переизбыток чувств: голова кружится, в ушах шумит Виктория, а Чимин жмется все ближе, не давая воздуху заполнить легкие.***** Как только машина тормозит, и фары гаснут, переставая освещать темную улицу, они срывают петли на простуженных дверях. Врываются в свой собственный мирок в виде маленькой тесной комнатушки. Чимин горячо целует, по-хозяйски поместив руки на тонкой талии. Юнги запутывается в собственной футболке, которая больше чем он на три размера, но, в конечном итоге ненужный атрибут летит на пол. Привыкшим к темноте глазам открывается вид на болезненный цвет кожи, сутулые плечи, торчащие лопатки. Пак тыкает подушечкой пальца сначала в одно ребро, затем в то, что повыше – считает. Зачем-то постоянно считает. Шуга позволяет упасть свинцовым векам, когда по тонкой шее проходит горячий язык, оставляя за собой мокрую дорожку. Чимин запускает пальцы в пожженные краской волосы, и слегка прикусывает нервно дергающийся кадык. Старшего бережно укладывают на узкую кровать, которая в момент проседает под весом двоих. Брюнет стягивает с себя футболку и отбрасывает вещь в угол комнаты. Юнги дергается, когда идеально ровные зубы чуть царапают выпирающую ключицу. Он шумно дышит носом, а комнату режет короткий скрип ширинки. Тощие ноги смыкаются вокруг талии младшего, и Шуга что-то невнятно шепчет, уткнувшись носом в его щеку. Чимин целует осторожно в местах, которые могут быть открыты одеждой, и напористо там, где оставшиеся следы увидит лишь он. Так у Юнги появляются багровые круги на боках, внутренней стороне ляжек и даже на ягодицах. Шуга податливый и отзывчивый, он с радостью отвечает мягким губам на своих, мурлыча, когда внутрь проникают измазанные холодным лубрикантом пальцы. Чимин закидывает тонкую ногу себе на плечо и смазано целует круглую коленку, двигая пальцами все активней, пока старший выгибается дугой и мнет в кулаках былые простыни. Пак лезет в карман давно отброшенных джинс в поисках презервативов, а Юнги, пользуясь моментом, становится в коленно-локтевую. Брюнету не нравится, он просит старшего вернуть спину на матрас, обдавая ухо горячим дыхание. Шугу бьет крупная дрожь, но он лишь отрицательно машет головой, сдувая прилипшие серые пряди с потного лба. Чимину нравится смотреть на раскрасневшиеся щеки и блеск в затуманенных глазах, но Шуга не даст ему насладиться этим зрелищем не из вредности, а потому что боится окончательно доломать свой образ крутого парня. Пак бесится и раздраженно вгрызается в край пачки презерватива. Он входит почти до упора, глядя, как его хен глухо стонет, утонув лицом в подушке. Чимин намертво хватается широкими ладонями за тонкие бока, наверняка оставляя после себя следы винного цвета, и наращивает темп. Юнги поскуливает, кусая губы, когда головка члена снова и снова бьет по комочку нервов внутри. Он отрывает голову, но только чтоб вцепиться руками в кроватную перегородку, а Пак пользуется моментом. Стройное тело подхватывают и укладывают на спину. У Шуги пелена перед глазами. Он наугад находит любимые губы, о которые глушит протяжный стон, когда Чимин входит под другим углом. Стройные ноги смыкаются на талии, а корпус тела старшего почти открывается от матраса. Юнги закатывает глаза и тяжело дышит в массивное плечо, когда ладонь брюнета ложится на его член. Пак дрочит размеренно, и этот темп совсем не соответствует резким толчкам внутри и жалкому скулежу кровати, чем заставляет ступни старшего выкрутиться. Шуга жмет брюнета к себе, вынуждая его почти навалиться на хрупкое тело, и кончает, разбрызгивая сперму по впалому животу. Мышцы сокращаются, и он сжимает Чимина внутри, поэтому тот кончает следом. Завязанная резинка летит на пол, а Пак удобно устраивается рядом. Юнги не может восстановить прерывистое дыхание, для того, чтобы собраться и сходить в душ, а Чимин, кажется, не горит желанием его отпускать. Шуга не сразу понимает, о чем говорит младший. В ушах все еще грохотом отдает не успокоившееся сердце, и ему трудно что-либо воспринимать. – Гефестион погиб раньше, так же, как и Энкиду. Они умерли, а их цари правили без них, – Чимин зарывается пальцами в пепельные волосы и заботливо целует капельку пота, скатившуюся по виску. Юнги лениво поворачивает головой, и смотрит в бездну пары черных глаз, которые блестят опьянением от повисшего в комнате запаха близости. Он натягивает на них простынь, отправленную до этого на край кровати и понимает, что душ ему сегодня не светит. По телу разливается приятная усталость, и он засыпает, не забыв прошептать в любимые губы: – Но ты не Гефестион. А я не Александр. Юнги обливается бензином каждый раз, когда сходит со сцены, и оказывается в узкой темной комнатушке, где есть только он, и разгоряченное тело над ним – тот самый бензин, который способен заставить ледяную кожу гореть, а, не менее холодное сердце, пылать. Мин понимает, что он гребаный феникс, когда на следующее утро разлепляет глаза, из-за бьющего по ним солнца, и видит, как смирно сопит ему в плечо его спичка.