Дефект породы

Первый удар он пропустил, и челюсть, полыхнув болью, онемела до самого уха, наполняя голову глухим ватным гулом. Не узнал? Громадные, с чернильными кляксами зрачков глаза смотрели слепо, яростно, будто их только что не прикрывали влажные, беспокойные ресницы цвета перестоявшей ржи, будто в обмякшее, сдавшееся прохладному шелковому плену тело ударила шальная молния. Шерлок и не подумал уклоняться, лишь покорно вздохнул, когда стиснутые до белизны костяшки двинулись к его лицу второй раз. Он не собирался оспаривать у Джона его право на злость. И все же кулак, нацеленный сломать ему нос, дрогнул, сбился с курса, вместо уязвимой глазницы вспарывая скулу тремя длинными ссадинами. Узнал. Джон сидел верхом, рычал, как раненный, и молотил руками, не замечая крупные соленые капли, сбегавшие по его лицу до самого подбородка. Член с пунцовой, глянцевой головкой гнулся, бесстыдно толкался в живот, не прикрытый ханжеской тряпкой, благополучно утраченной, пока Шерлок нес ее владельца в свои покои. Ни запоздалое предупреждение Магнуссена о недопустимости пребывание в них омеги, ни невнятные безмолвные протесты стражи не возымели абсолютно никакого действия. Шерлок проигнорировал и то и другое, и просто вышел в дверь, безошибочно повторив путь, которым его вели на сомнительное «рандеву», так, будто путаный маршрут был прорисован в его голове картографом. Подрагивание губ, нервно обнажавших клыки, и что-то еще - в глазах, в низком рычании… не позволило вооруженным людям не то, что задержать - просто приблизиться или заступить дорогу. Тело, далеко не лишенное веса в своем посторгазменном беспамятстве, сладко оттягивало руки, льнуло голой влажной горячей кожей, и так же сладко примяло матовую свежесть простыней на большой, слишком большой для одного, даже самого вольнолюбивого обитателя. Он был потрясающе хорош. Расслабленный, с тихими безмятежными ладонями и чувственно приоткрытым ртом, который так и тянуло «осквернить» собственным. И даже пребывая в полной бессознательности, Джон оглушительно, непреодолимо пах возбуждением, спелым, сочным соблазном, терпкой, настоянной на травах горечью, как плавящийся на полуденном солнцепеке поздний перестоявший мед. Градом посыпались на пол агатовые пуговицы с дублета, расстегивать который не было ни желания ни возможности, и Шерлок рванул плотную, подбитую муаровым атласом ткань прихватывая тонкую рубашку, отозвавшуюся обиженным сухим треском и поползшую с плеча, как истлевший пергамент. Беспокойство, почти задавленное полыхнувшим по чреслам заставило покоситься на закрытую, но незапертую дверь… досада, мутная, незнакомая злость… сколько по ту сторону их хрупкого уединения чужих, жадных до зрелища глаз и ушей… пусть… никто не посмеет переступить сейчас их порога… он присел на край постели, осторожно провел кончиками пальцев вдоль мокрых, торчащих во все стороны волос, склонился, ловя губами едва слышное дыхание, и… неожиданно оказался лежащим на спине после того, как две пары крепких конечностей обхватили и перебросили навзничь одним быстрым умелым броском. Колени больно стиснули ребра, Шерлок запоздало пожалел о сброшенной одежде, а оседлавший бедра гибкий, сильный дикарь без колебания занес кулак у него над головой. …не узнал. Шерлок прикрыл глаза, успев сжать ладонями гладкие, напряженные округлости… Интересно, кто ставил Джону удар? Неужели учитель рукоделия и интимных практик? А потом больно стало не только челюсти и помятым бокам. Больно и сладко. Так сладко, что Шерлок был согласен умереть, только бы это не прекращалось. Джон не целовал – грыз, рвал его губы, как в лихорадочном припадке. Стиснув лицо ладонями, не позволяя ни перехватить инициативу, ни повернуться удобнее, он впивался в податливый, распухший и кровоточащий рот, сталкиваясь зубами, зализывая языком и их, и десны, и пылающее, пересохшее нёбо, стонал, будто умирал от жажды и никак не мог напиться. Ноги свело судорогой, и горячая раскрытая промежность елозила по каменеющему животу, скользя на сочащейся тягучей, перемешанной со спермой, будто мед с молоком влаге, то и дело натыкаясь жадным вздрагивающим входом на естество мужчины, так бесстыдно и жестоко заявившего на него права. Хотел ли его Джон? Нет, не так – хотел ли его САМ Джон? Или это изнасилованное сознание сдалось беснованию отравленного тела? От яда, пропитавшего все его тело, каждую каплю крови, каждый дюйм кожи жгло пальцы и перехватывало дыхание, и Джон бился и стонал в руках, не имея возможности ни отказать, ни попросить больше. И холодная умница Шерлок понимал, что милосердие сейчас обернется страшной пыткой для омеги, обреченного разделить с ним эту неестественную, фантастическую близость. Позволив себе единственную нежность – провести ладонями от упругих, напряженных ягодиц до поясницы с парой ямочек, мазнув кончиками пальцев по расселине, полной соблазна и похоти, он резко скользнул вниз, под тазовые косточки возле самого паха, надавил на бедра, одним движением насаживая на свой ноющий от переполнявшей его крови член до самого основания. Джон вскрикнул и выгнулся в спине, запрокидывая голову так, что стал виден лишь его подбородок и дергающийся, как от боли кадык – тугая шелковая плоть уступила напору внушительного достоинства, без предварительных ласк ворвавшегося в тесную глубину, как вражеская конница в ворота замка. Не давая опомниться, рука грубо притянула его за шею так, что упирающийся, рычащий Джон оказался в дюйме от такого же рычащего альфы и его горячего дыхания, от которого у омеги выламывало суставы – хотелось и прижать и вырваться одновременно. Но вырваться ему никто не позволил. Слегка согнув в коленях ноги, чтобы лишить Джона любой возможности к бегству, крепко вонзив пятки в пружинящий матрас, Шерлок сорвался в бешеный, беспощадный галоп, тараня изнывающее от желания нутро. А потом, остановившись в мгновении до оргазма и не покидая корчащееся от наслаждения тело, он перевернул Джона на спину и ахнул, когда пара скрещенных ног стиснула его, как кузнечные клещи брусок раскаленного металла. Как пара сцепившихся котов, они метались и дрались, выжимая друг из друга удовольствие до капли, покрывая кожу алыми и лиловыми отметинами животных страстей. Шерлок, слепой и глухой от захватившего его шторма, ненавидел себя, ненавидел Магнуссена и брата одинаково сильно, потому что любил. Джона. Без памяти, до порхания в животе и невесомого счастья на кончиках пальцев, как любят в детстве жизнь и каждое наступившее утро. …любил, когда он смеялся, рассыпая солнечных зайчиков, сновавших в его радужках… …любил злого, угрюмого, опасного… удивительного со всеми его стоячими ушами и белоснежной шкурой… …любил заваривающего чай в глиняной посудине с отколотым горлышком… …любил сосредоточенно ковырявшего занозу в ступне, высунув между зубов кончик языка… …любил восхищенно молчавшего и болтавшего без умолку, любил приставившего к горлу нож, любил возившегося с чужим мальчишкой… …любил, любил, любил… И заставлял кричать от бесконечного удовольствия, причинял боль… намеренно выталкивая на грань, когда вдоль выгнутого позвоночника проступала жесткая, колкая шерсть, а свежезапечатленная метка и целая россыпь багровых укусов начинали таять… а потом останавливался, вжимал сильными руками в себя, как в размякший воск, отчетливо представляя, как на груди, на чреслах, в самой охраняемой части Чертогов остается точный оттиск, идеальный до малейшей подробности, до последней бесценной черты… ладонь мягко приглаживала встопорщенные волоски, губы шептали невразумительные глупости, прихватывая то мочку уха, то соленую шею, то пальцы, невесть когда пробравшиеся ему между зубов. Джон затихал, покачивался и терся, как довольный кот, едва слышно урчал, щуря нечеловеческие глаза, и проваливался в очередной благословенный сон. Что происходило с миром по ту сторону стен, всходило ли солнце вообще, ни одного из них больше не волновало. … Даже не открывая глаз, он понял - все закончилось. Тело без недавней искристой невесомости, без разжигавшего кровь темного пламени казалось побитой камнями развалиной. Болела мышца, даже там, где по канонам человеческой анатомии их и быть-то не должно, но он был благодарен этой боли. Он был виноват, страшно виноват перед Джоном, но ничего не мог сейчас объяснить. - Ты не спишь, не притворяйся. Джон сидел на краю кровати и, подтянув колени к груди, спокойно смотрел, как Шерлок пытается протереть заспанные глаза. Любовался. Джон менялся. Чувствовал ли он это? Возможно. А возможно и нет. Его полынь по-прежнему наполняла все вокруг горьковатой чистой дымкой, но на Шерлока вдруг то накатывало штормовое беспокойство ночного ливня с мятным привкусом грозовых разрядов, то по языку и нёбу растекалась густая апельсиновая сладость, словно Джон никак не мог выбрать… Солнце пробивалось между штор, просвечивало через его макушку, превращая встопорщенные волосы в пушистое золото. Чистая, густая синева смотрела спокойно, без горечи и осуждения, хотя целые созвездия укусов пламенели по всему его обнаженному телу, как и метка в основании шеи, чуть припухшая, но удивительно красивая в изящных завитках, похожих на побеги дикого винограда. Следы зубов еще можно было различить, но пройди пара-тройка дней… при естественном ходе событий… они исчезли бы, оставив после себя только карминный рисунок, подтверждающий заключение кровного союза альфы и омеги до конца дней любого из них. Джон почувствовал взгляд и, виновато улыбнувшись, осторожно накрыл шею ладонью, будто хотел поймать бабочку. - Ты знаешь, что это бесполезно. Я очень хотел бы ее сохранить и носил бы с гордостью, но… извини. Он был таким тихим, таким мягким и чистым, будто в этой самой постели на этих самых растерзанных простынях все эти часы… дни? …ничего не происходило. Шерлок сел, придвинулся, не замечая, как с него самого соскальзывает одеяло, и взял Джона за подбородок. - Веришь мне? Веришь, Джон? Джон опустил глаза, скрестил лодыжки и подтянул ступни под себя, раскрывая колени, как книгу. Шерлоку потребовалось все мужество, чтобы не взглянуть на открывшуюся иллюстрацию. - Он ничего не делает просто так, - Джон целомудренно прикрыл все стратегически интересное, устроив шелковую подушку у себя на животе. – Ты не все знаешь. Он пах флёрдоранжем, медом, инеем… Шерлок задержал дыхание, склонившись к самому уху. - Про зеркала? – шепот поднял у Джона на затылке каждый волосок. - Их слишком много для того, чтобы просто смотреться. Думаю, по другую сторону удобно следить за нежеланными гостями. Или за желанными. Надеюсь, у милорда вчера случился апоплексический удар от зависти. Джон фыркнул и засмеялся в подставленное плечо. - Шерлок… - он с трудом отодвинулся и покрепче обнял подушку, прячась за ней, как за щитом. – Я серьезно. Он хотел получить именно тебя, и он тебя получил. Не знаю, чего именно он добивался, но если его эксперимент удался… Шерлок с таким странным выражением смотрел, как пальцы Джона судорожно тискают подушку, что тот испуганно перевел на них взгляд. - Идиот! – Подушка стукнула Шерлока в лоб, – никто не может гарантировать зачатие, а тем более узнать сразу, случилось оно или нет. Тут мы ничем не отличаемся от женщин, на все нужно время и… - Джон ужасно мило запылал кончиками ушей. - Кроме того, ты же знаешь про триалов. Я вообще-то один из них… помнишь «никаких детей»? - Помню. Но нас заставили заниматься этим не просто, чтобы унизить меня или продемонстрировать, чем он считает тебя. Есть причины… поводы и планы. Как ты правильно сказал – «на все нужно время и…» Шерлок плотоядно ухмыльнулся и раздвинул Джону колени. Вернее, попытался, но, получив крепкую затрещину, скатился с кровати. - Оу! – возмущенно потер он пострадавшее место и одним прыжком вернулся в постель, которая, впрочем, уже опустела, поскольку Джон уже засел по другую ее сторону, как за полевым бруствером. - Иди к черту, - пробурчал он из укрытия, - я не хочу провести остаток свободы на спине, как шлюха. Как только ты покинешь это место, меня продадут на ближайшей ярмарке, и вряд ли в будущем кого-то будет интересовать мое мнение или мое желание. - Я не отдам тебя, Джон. – Шерлок прекратил дурачиться и выпрямился, превратившись в статую самого себя. В статую, сотканную из безупречных линий, опаловой кожи, высветленную живыми дымчатыми глазами. – У тебя больше не будет хозяев. Никогда. - Не в этой жизни, Шерлок. – Джон вздохнул и положил голову на скрещенные руки. – Мне жаль, я хотел бы… - губы тронула лукавая смешинка, - мне нравилось принадлежать тебе. Только тебе. - Тогда тебе понравится в моем доме. Там жуткий беспорядок, сад зарос, а под крышей живет семья летучих мышей. Домоправительница считает, что у меня с ними тайный сговор и раскладывает по углам заговоренные травы… Не бойся, у миссис Хадсон доброе сердце, она единственная, кто смог вытерпеть меня столько времени. …нечто теплое, живое проросло, протянуло невесомые побеги… они были не пленниками холодных стен и грязных планов, а встречали утро первой брачной ночи супругами, разделившими нежную привязанность… хотелось не бурных объятий и жарких страстей, а тихой болтовни, нечаянной ласки, которая бывает лишь у самых близких… когда интимность не цель, а данность… И когда звук распахнувшейся, врезавшейся в стену двери, заставил Шерлока повернуть голову, Джон уже взлетел спущенной пружиной навстречу поднявшей оружие страже, раскинув руки и заслоняя собой своего мужчину. Сухо тявкнули спущенные курки и, злобно дрожа алым опереньем, три дротика вонзились ему в грудь и плечо, еще один расцвел на бедре. Джон свалился на пол безжизненной тряпичной куклой, беспомощно свернувшись новорожденным щенком и подарив Шерлоку бесполезную фору в пару секунд. Клыки впервые за всю его жизнь трансформировались полностью, наполняя рот собственной кровью, а мозг упоительным, сияющим бешенством. От оглушительного, звериного рычания засаднило горло. Его не остановили ни первые три, ни следующие пять дротиков – только мышцы прошило холодной, обжигающей болью. Но альфе было плевать и на холод, и на боль, и на полдюжины солдат, пятившихся к дверям. Вероятно, они не рассчитывали на такую человеческую «живучесть», хотя возможно, что впавший в бешенство мозг просто отказывал своему телу в слабости беспамятства, но один из нападавших уронил медную трубку с затейливым пружинным курком, рассыпая по полу горсть невостребованных дротиков и зажимая распоротое горло… второй трубку удержал, но сломанная голень свалила его с ног, как сраженное молнией дерево… трубка третьего погнулась от встречи с шеей, раздробив кадык и заставив давиться кровью… Следующий жалящий рой свалил с ног, и он упал, закрывая собой нагую драгоценность, прося прощения, что не в силах защитить. … Новое пробуждение. Которое за этот день? Шерлок точно знал, что прошло не более трех-четырех часов, хотя почему-то казалось, что с момента, как вязкая черная пустота проглотила его целиком, прошла целая жизнь. Это была все та же комната, та же постель, но на свежем прохладном белье, в свежем новом воздухе, на предметах и вещах не было и намека на присутствие Джона – ни единой частицы его запаха, его прикосновений, его дыхания, его очаровательно-сердитого сопения и возни, его беспокойного живого сияния. Шерлок проснулся от холода. Он был безупречно чист, целомудренно одет в сорочку и белье из дорогого тончайшего хлопка и до подбородка укрыт одеялом из невесомого, теплого лебяжьего пуха, простеганного затейливыми шелковыми узорами. Но холод был не снаружи, холод гнездился внутри, растекаясь волнами вдоль ребер и позвоночника, выжигая остатки тошноты, мышечной скованности и отголосков эмоциональной лихорадки, подозрительно похожей на похмелье. Шерлок отбросил одеяло и встал, борясь с головокружением. Злости не было, как впрочем, и раздражающей неопределенности, будто он только что распахнул настежь заколоченное, занавешенное пыльной тряпкой окно, чтобы глотнуть кислорода полной грудью. Он ждал чего-то подобного. Нет, не нарочитой жестокости, не прямого нападения со всеми сопутствующими последствиями… добрый господин не мог не предполагать подобное развитие событий, более того – он определенно на них рассчитывал, и если после всего он сознательно пошел на оскорбление одного из Больших домов… сомнений не было – результаты не просто оказались превосходными – они не оставили шансов хоть какое-то время их скрывать. А значит – время ожидания истекло. Непонятным оставалось лишь то, зачем было так вычищать, выхолащивать апартаменты, доводя их содержимое до медицинской, первозданной пустоты? Будто милорд ревновал даже запах своей строптивой, испорченной собственности к опасному гостю. Или сопернику? И значит, у него были все шансы заставить его допустить последнюю, непоправимую ошибку… …не думал же Чарльз, в самом деле, что обезумевший от потери Шерлок будет прорываться к Джону с боем? Хотя… он плохо помнил себя в том первобытном, сумеречном состоянии, но приятная ломота в суставах подтверждала, что ему это нравилось… От него чего-то ждали, но даже на эшафоте он не собирался ронять достоинство своей высокорожденной фамилии. Новый, разумеется, тщательно подогнанный костюм… «цвета дома Холмсов, младшая ветвь»… снова аккуратно висел на подставке напротив ванной комнаты, куда соблазнительно манила услужливо приоткрытая дверь. Подтянув просторные кружевные рукава выше локтей, Шерлок вывернув кран с холодной водой до отказа, плеснул щедрые пригоршни себе в лицо, и хрустальные брызги разлетелись по всему полу, попав не только на мозаику, но и на привычно босые ступни. …мелочи, странности, «хлебные крошки» там, где их не должно быть… по Чертогам пронеслась вибрация, дразнящее возбуждение, как бывало всегда, стоило Шерлоку зацепить один из сторожевых колокольчиков - маленьких хранителей чьи-то драгоценных секретов… Влажную кожу ощутимо захолодил легкий ток воздуха, которого прежде здесь не было, как впрочем, не было и едва различимой призрачной ванили, которую он мог принять за ароматный пар наполненной горячей водой ванны, если бы к ней не примешивался тонкий привкус мягкого, деликатного табака… причудливая композиция, однажды врезавшаяся в память… чтобы оставить указатель точнее, можно было просто нарисовать на полу стрелку красной краской. Усмехнувшись собственному отражению в громадном, впечатанном в стену зеркале, Шерлок вернулся к умывальной чаше и спокойно закончил приличествующий его статусу туалет, не спеша оделся, тщательно проверив каждую застегнутую пуговицу, расправив каждую заложенную складку, и вернулся в ванную комнату. Искать крошечную, замаскированную под глаз рыбки, одной из пятидесяти семи составлявших орнамент зеркальной рамы не было нужды – путеводный сквозняк обнаружил тонкую, в волос, щель приоткрытого хода. Исполинская, монолитная на вид рама подалась удивительно легко, позволяя предположить существование скрытой в толще стен системы точных противовесов. Бесшумной, чрезвычайно искусно настроенной. В другое время, Шерлок непременно рассмотрел бы и хитрый внутренний замок из тщательно подогнанных, отполированных шестеренок, рычажков и пружин, но открывшийся взгляду узкий коридор, освещенный крошечными масляными лампами… не чадившими, совершенно без запаха… устроенными в округлых нишах из покрытых амальгамой стеклянных пластин. В первой же нише торчал белый, сложенный вчетверо лист, вырванный из какой-то старинной, написанной потускневшими чернилами книги. Непочтительное к древнему раритету отношение на этом варварском деянии не остановилось – на весь разворот, прямо поперек текста изящным почерком некто оставил несколько слов… «Жаль, но замочить сапоги все-таки придется.» Поставленная в конце точка превратилась в смазанную, перевернутую запятую, будто некто, неудовлетворенный собственной краткостью, провел по ней языком, оставляя на пожелтевшей хрупкой бумаге отпечаток, куда выразительнее, чем оттиск пальца или подпись. Ваниль и табак… сладкое, на грани пристойности, вино… Коридор закручивался плавной нисходящей спиралью, и ничего не оставалось, как следовать его изгибам, впрочем, спустя два оборота он превратился в просторную площадку с развилкой из пары запертых дверей и новым ответвлением. Он шел прямиком в ловушку, но кто сказал, что ловушка – плохое место для свидания? Туннель закончился круто взбегавшей лестницей, грубо вырубленной прямо в скале, на которой замок и был выстроен. Воздух стал холодней, масляные лампы сменились на факелы, вставленные в покрытые вековой зеленой патиной литые медные кольца, а на стенах то и дело поблескивала осевшая естественная влага. Ему не встретилось ни одного окна, точного плана древней постройки он не знал, но не надо было быть гением, чтобы понять, куда именно приведут пепельно-черные базальтовые ступени. Двери не было. Сквозь незапертую решетку без единого признака ржавчины на внушительных петлях прямо в лицо ударил ветер, полный холодной водяной пыли, запахов и ожидания. От открывшегося, непередаваемо-величественного вида перехватило дыхание. Площадка, на которой он оказался, была природным карнизом посреди грохочущего, сияющего сотнями ниспадающих в бездну радуг водопада. Чуть правее и выше его рассекал острый клык скального выступа, за которым вода белой вспененной громадой неслась вдоль отвесной стены, исчезая в хрустальном облаке, повисшим над сбегавшей в долину рекой. Сама долина распласталась под ногами широким зеленым ковром - с белыми пышными кружевами яблоневых кущ, красными змейками извилистых террас и сбившимися в стайки деревенскими подворьями. Водопад ревел и бесновался, но та его часть, что отсекал вздымавшийся зуб, сбегала по другую его сторону умиротворенно, как тихая равнинная протока, скользила и перекатывалась через край сверкающим жидким стеклом. - Прекрасное место, чтобы закончить жизнь, не правда ли, Шерлок?!