Здесь

Курт по привычке отправляет Себастиану все смешные картинки с волками, на которые только натыкается, не делая скидку на то, что Себастиан сидит у него под боком, апатично чиркая в блокноте. Курт тянет, почти поёт: – Зачем тебе такие большие уши? Себастиан отвечает, не отрываясь от блокнота: – Чтобы лучше тебя слышать, милочка. Курт тянется, выдёргивает из рук Себастиана ручку и блокнот, отбрасывает их в сторону. – А зачем тебе такие большие глаза? – Чтобы лучше тебя видеть, милочка. Себастиан обнажает в улыбке зубы – острые белоснежные клыки, Себастиан прищуривает глаза – жёлтые и внимательные, Себастиан садится Курту на колени, придавливая своим весом к кровати, впивается пальцами в плечо. – Зачем тебе такие острые зубы? – Курт чуть прикасается пальцем до губ Себастиан, и тот приоткрывает рот, как ребёнок, движимый рефлексами и интуицией. – Чтобы быстро и безболезненно перегрызть кому-нибудь горло, – пожимает плечами Себастиан, и Курт чувствует пальцами его улыбку. – Как мило с твоей стороны. Милосердный убийца, пытающийся перегрызть глотку, причинив минимальные страдания жертва, – прям Робин Гуд нового поколения. – Точно, – хмыкает Себастиан, удобнее устраиваясь на коленях Курта, – не можешь сделать их жизнь лучше, значит избавь их от необходимости продолжать эту грустную и бедную жизнь. Себастиан не просит остаться рядом, Курт не спрашивает на это разрешения. Их молчание пахнет костром под покровом звёздной ночи, мокрой травой, хвоей и чуть-чуть – какао – так говорит Себастиан, объясняя это «своими новыми суперспособностями». Курт не верит ни единому его слову, но каждый раз, обнимая Себастиана, он слышит этот же запах. * – Я сошью себе красный плащ. Чтобы ты не потерял меня в лесу. Чтобы ты всегда мог найти меня. Себастиан хмыкает. Он говорит, что в этом нет никакого практического смысла. Говорит, что он всё равно найдёт Курта в любом лесу. В основном из-за того, что от Курта за километр пахнет гигиенической помадой и лаком для волос. (А ещё кондиционером для белья. А ещё самим Куртом, его запахом, который сильнее всего на сгибе локтя, но это не так важно. Себастиан слышит Курта, чувствует его, всего и полностью, независимо от того, как далеко от него Курт). В этом нет никакого практического смысла, потому что я привязан к тебе шёлковыми нитями, стальными канатами и титановыми цепями. В этом нет никакого практического смысла, потому что я не смог бы потерять тебя из виду, даже если бы постарался. Курт крутит на руке серебряный браслет, и это такая несмешная шутка. Себастиан дарит ему на каждый праздник серебряные браслеты, цепочки, кулоны и ложки, и из всего этого можно сложить «Держись от меня подальше» и «Никогда не уходи от меня». – Ты что, обнюхиваешь меня, пока я не замечаю? – хмурится Курт, и Себастиан только пожимает плечами, вроде, «У меня теперь охерительное обоняние, помнишь?». Курт, конечно, помнит. Как не помнить о вещах, о которых тебе напоминают приблизительно десять раз в день. – Чувствую себя, как в дерьмовом сериале, – вздыхает Курт. – Или в очередном янг-адалт фэнтези. – Кто тебе больше нравится: Клэри Фрей или Белла Свон? По критериям к тебе подходят обе. Себастиан щурится, раскинувшись под жарким июльским солнцем. Они сидят на газоне у дома Курта. В основном для того, чтобы отец не волновался, что они проводят слишком много времени, запершись в комнате Курта. По коже Себастиана рассыпались родинки, и Курт думает, что они гораздо красивее, чем его – Курта – веснушки. Ещё он думает, что разглядывание родинок очень отвлекает от разговора. Ещё – немного – о холодной воде. И – совсем чуть-чуть – о том, как ему спокойно. – Мне больше нравится Стайлз Стилински, – пожимает плечами Курт, перебирая пальцами травинки под рукой. – Из меня выйдет ну очень дерьмовый Дерек, Курт. Даже я не умею ходить двадцать четыре часа в сутки одновременно с угрюмым, суровым и мудацким видом. – Зато снимать рубашку при любом удобном случае и щеголять топлесс у тебя выходит отлично. Мог бы стать Джексоном, – Курт тыкает Себастиана в голое плечо и, на самом деле, немного завидует. Курту такая неосмотрительность вылилась бы в солнечный ожог. Себастиан приподнимает брови и чуть двигает плечами, повторяя своё коронное движение, сведшее с ума половину посетителей Скандалов. – Джексон и Стайлз – странная пара, не находишь? – поворачивается на бок Себастиан, и Курт смотрит ему прямо в глаза. – А они и не пара. И мы не пара. Видишь, как всё здорово складывается? Себастиан кивает и замолкает. Он молчит минуту, и две, и три, и его молчание складывает, как бумага в фигурки оригами, тая под уверенными пальцами, теряя изначальную форму. Себастиан тянет руку к Курту, оттопыривая мизинец, он говорит шёпотом: – Я не люблю тебя. Обещаю, что не люблю тебя. Курт сцепляет их мизинцы. Я клянусь, что не люблю тебя. Клянусь, что не привяжу тебя к себе. Клянусь, что не сделаю тебе больно. (Уже привязал) * Себастиан кладёт голову ему на колени, и Курт гладит его – лоб, уши, шея. Себастиан скалит зубы и ворчит. Неправильно называть это Себастианом, но Курт не может по-другому. Это – Себастиан. И там, под волчьей шкурой, бьётся его сердце. Себастиану неспокойно. За окном гроза, и он вертится, чуть скулит. Себастиан ненавидит грозу, и Курт может разве что тихо гладить его по голове, загривку. – Всё нормально, Бас, – чуть слышно говорит Курт. Непонятно, кому это предназначается в большей степени – Себастиану или самому Курту. Себастиан фыркает, и Курт по привычке закатывает глаза. – Ты самый противный волк на свете, серьёзно. И самый скучный. – Себастиан поднимает голову и заглядывает ему в глаза, и Курт мотает головой из стороны в сторону. – Не нужно делать вид, что ты пытаешься мне мысленно отвечать. У тебя нет таких способностей. Мы не в долбанных Сумерках. Курт зарывается пальцами в шерсть – грубую и жесткую. Он думает, думает, как лучше сказать, как лучше выразить, как не сделать больнее, чем есть. От него сейчас несёт страхом, Курт знает. Как и знает, что Себастиан уже чувствует это, но пока деликатно молчит (Боже, как будто он мог бы что-то сказать). – Тебе нужно привыкать быть одному ночью, – наконец собирается с мыслями Курт. – Да, я знаю, что не нужно говорить это в момент, когда ты не можешь ответить, и, уверен, утром ты выскажешься на этот счет. Себастиан поднимает голову с колен Курта, садится – настороженный, чуть испуганный. – Нужно привыкать быть одному, но пока я здесь. Курт знает, что можно не слушать всё, что стоит до «но». – Я здесь, – повторяет он ещё раз. – Я здесь. Взгляд Себастиана обжигает, и Курт может только уставиться куда-то в пол – лишь бы очередной раз в себе не разочароваться под натиском взгляда Себастиана, его вынужденного молчания. – Я сошью себе красный плащ, Бас. И буду обмазываться гигиенической помады с ног до головы, чтобы ты терял меня даже в Нью-Йорке, обещаю, – Курт протягивает руку с вытянутым мизинцем, и Себастиан снова еле слышно фыркает. – Я здесь, – повторяет Курт ещё раз – как мантру, как заклятье, как обещание, и Себастиан зачем-то верит, как и всем их обещаниям, данных друг другу, которые они не выполняют. (Уже сделал привязал. Уже сделал больно).