По ту сторону Войны

      Единственным мужчиной в жизни Беатрис был Адриан, ее муж. Но сейчас, сливвшись в единое целое с Францем, девушка постепенно перестала об этом думать. Физические ощущения, любовь Франца и тяжесть движений из-за беременности отнимали у Беатрис силы. Затем с губ Франца сорвалось ее имя, и француженка невольно протрезвела, хотя этого и не хотелось. Это был не ее муж, это был чужой мужчина, в ее постели, чужие руки обнимали ее, чужие губы целовали. Все было неправильно, все это — ошибка. Так было нельзя… И по-другому было невозможно. Потому что, каким бы чужим ни был мужчина, полюбивший ее, Беатрис сама выбрала его. Она знала, чувствовала, что у немца хватило бы сил и выдержки оставить ее, не навязываться, обезопасить от самого себя…но она сама не оставила им обоим выбора. Точнее, у нее-то выбор был, и она его сделала. И, как и предполагала, в следующий же миг в этом раскаялась. Тяжелым прерывистым дыханием отзывалось раздираемое виной и отчаянием сердце, мысли одна отвратительнее другой накрывали сознание, глуша миг счастья в объятиях Франца. Он опустил ее на постель рядом, пока она восстанавливала дыхание, и убрал прядку растрепавшихся за время близости волос с лица. Его бережные и любящие поцелуи старались окутать безопасностью и теплом, но от этого пробирающиеся мысли были лишь еще более горькими. Но то, что не смогли сделать поцелуи, сделало следующее действие Франца. Его теплая рука на животе заставила Беатрис замереть, затаив дыхание. Пальчики, побелев, скомкали простынь, зеленый взгляд неотрывно следил за каждым жестом мужчины. Слова…такие простые и такие ошеломительно обезоруживающие. Толчок ее ребенка прямо в мужскую ладонь в ответ на немецкую речь и уже ставший привычным голос Франца заставили плотину рухнуть окончательно. — Франц… — раздался негромкий всхлип. Стоило немцу поднять взгляд на девушку, как она закусила губу и снова расплакалась, закрывая лицо тонкими ладошками. Она много, слишком много плачет сегодня. Для той, кто несколько месяцев ни разу не проронила ни слезы, это было чересчур. Голова, и без того слишком заполненная бесконечным тяжелым потоком мыслей, эмоций и событий, разболелась, от чего тоже хотелось плакать. Беатрис не смогла сдержать нового всхлипа и спрятала лицо на груди Франца, в его руках забывая обо всем остальном мире вокруг. Она плакала, вздрагивая, в то время как дитя под сердцем затихло, наверное, потрясенное эмоциями матери, но сама Беатрис уже знала, что обратного пути нет. Ее ребенок принял Франца и простил слабость мамы. Де Валуа кинулась к все тому же Францу в момент беды и отчаяния, ни разу не вспомнив о муже до того момента, как оказывалась в немецких руках. И, сверх всего этого, Франц полюбил ее. Плача, позволяя всем жутким мыслям и эмоциям выливаться через слезы, Беатрис с горьким чувством вины осознала, что уже никогда не вернется к своему мужу. Никогда. Измученная девушка не заметила, как заснула. В объятиях Франца, прижавшись щекой к так и не снятой промокшей от ее слез рубашке. В его руках сны ее больше не тревожили, ребенок, если и толкался слегка, то не разбудил француженку. А тонкие белые пальчики до самого утра не выпускали край мужской рубашки.       Слезы Беатрис немало озадачили Франца, как, наверное, любого мужчину, который не понимает, что он сделал не так и чем огорчил ее. Но иногда многие женщины плачут без причины, просто потому, что они женщины и совсем не похожи на мужчин, и это хорошо, за это они и любят их. А он любил ее всем сердцем, хотя и не мог в полной мере осознать. Он просто знал, что с этой минуты не оставит ее даже под угрозой расстрела. Бережно обняв ее и укрыв одеялом, он не двинулся с места до самого рассвета, чувствуя, что ее дыхание больше не сбивается от плача, что она дышит тихо и спокойно, доверчиво прижавшись к нему. А его самого наполняла такая бешеная радость, что хотелось выбежать на улицу и заорать во все горло. И дело было не в том, что произошло между ними этой ночью, тут все было гораздо глубже и сложнее, и Франц не хотел искать причину и портить этим момент. Просто он был счастлив, он наконец-то избавился от ощущения, что он делает что-то не так, что сражается не за то дело, что тратит свою жизнь на что-то ненужное. Если Беатрис раздирали противоречия, ему, напротив, все стало четко и ясно, как будто кто-то снял с его глаз шоры, и он смог ясно видеть мир вокруг, а не только указанную впереди призрачную цель. Вот все, ради чего это все было нужно, — здесь, рядом, спит в его руках. Он разглядывал черты спящей женщины с мальчишеским любопытством, стараясь запомнить каждый изгиб ее тела, каждую мелкую деталь, каждую родинку на коже. До утра он так и не сомкнул глаз, а, когда рассвело, легко выбрался из постели, укрыв Беатрис потеплее, и занялся готовкой еды для них троих. Чужой ребенок, толкнувший его ладонь сквозь преграду материнского живота, почему-то сразу стал для него также важен, как и сама девушка. И почему-то Франц подумал, что это будет мальчик, но делиться своими мыслями с девушкой благоразумно не стал. С этого дня их совместная жизнь вернулась в спокойное русло, стало только больше внимания, разговоров и прогулок уже вдвоем. Франц продолжал прилежно изучать чужой для себя язык и уже почти сносно изъяснялся, не используя обрывочные слова. Весна все больше согревала землю, и в лесу вокруг хутора стало гораздо больше дичи для охоты. А учитывая положение Беатрис, сытная еда каждый день помогла ей окрепнуть перед грядущим важным в ее жизни событием. В небольшой деревеньке в нескольких милях от их дома Майер раздобыл семена и собирался посадить их, как только придет время. Как сын фермера он уже успел отметить, что почва тут была весьма мягкой и плодородной, а это значит, если повезет, урожай будет богатым. Однако их мирную жизнь стало накрывать эхо завязшей, но все еще идущей войны. Иногда в ночи в наступающей тишине издали долетал звук орудий. Где-то на востоке продолжались вялые стычки между противниками. Франц, время от времени, ночью выбирался на разведку, возвращаясь лишь под утро, но пока никакой опасности не было. В это утро он возвращался позже обычного, без спешки шагая в расстегнутой куртке мужа Беатрис, которая смотрелась куда лучше потрепанной шинели. Выйдя из леса, он вдруг замер, смотря в сторону дороги. Сперва он решил, что ему показалось. Но нет. Мужчина на велосипеде в военной форме проехал мимо и стал подниматься к дому. Есть ли у него оружие, Франц не смог разглядеть, но на несколько секунд все же замер, решая, как поступить. Судя по сумке, перекинутой через плечо, — мужчина был военным гонцом, доставляющим корреспонденцию, а учитывая, что муж Беатрис был капитаном, он мог отправить подчиненного лично с письмом к супруге. Впервые за все это время Майер осознал, что у его любимой женщины есть законный супруг, и, скорее всего, он вернется… Ядовитый червячок ревности первый раз ощутимо куснул его, проверяя реакцию. Ведомый желанием знать правду, немец осторожно обошел хутор с другой стороны и прокрался к дому, замирая у приоткрытого окошка и прислушиваясь, стараясь, чтобы его не заметили.       Новая, а на самом деле уже привычная, жизнь вошла в свое русло. Беатрис видела, что Франц счастлив. Ее собственное здоровье выправилось, беременность протекала хорошо. Но ничто не могло заглушить вины в душе и отчаянного ожидания неизбежного — возвращения мужа и разговора. Война, лениво расположившаяся в окрестностях Вердена, гулкими выстрелами орудий отзывалась в душе де Валуа. Беатрис не сомневалась, что Франц знает больше, чем говорит, чтобы не тревожить ее, но она верила ему. Если он спокоен и продолжает развивать хозяйство вокруг дома, значит, опасность ей и ребенку не угрожает. Насколько это было понятно ему, немцу и военному. То, что творилось в душе женщины, ему было неведомо, и отчасти это не могло не радовать француженку. Позднее утро третьего дня апреля не было омрачено никакими негативными мыслями. Беатрис пребывала в удивительно легком настроении, заканчивая готовить завтрак и ожидая Франца. Она не слышала, как зашуршали шины велосипеда, но услышала мужские шаги. Вытирая руки о полотенце, француженка с улыбкой на лице вышла из дома…и тут же замерла. С ее языка едва не сорвалось заветное «Франц», но французская форма и французское лицо офицера для особых поручений было Беатрис знакомо. — Марсель…здравствуйте, — замершая на лице улыбка готова была разлететься вдребезги. Все внутри девушки натянулось, словно струна. Гонец, тем временем, прислонил велосипед к забору и коротко поклонился, мягко обратившись к Беатрис на беглом французском: — Госпожа де Валуа, рад видеть вас в добром здравии, — мужчина поднял взгляд, и Беатрис вздрогнула от грусти, мелькнувшей во взгляде француза, — Позвольте поздравить с будущим пополнением. — Благодарю вас… Проходите в дом, — Беатрис, радуясь, что Франц отчего-то задержался в пути, вернулась в дом и осторожно опустилась на лавку, поднимая пронзительный взгляд на вошедшего следом офицера. — У вас письмо от моего мужа? — одна тонкая рука легла на ставший уже совсем большим живот, другая была протянута ладонью вверх в ожидании конверта. Однако Марсель замялся: — Мадам, капитан де Валуа…он… — мужчина осекся и девушка опустила руку, глядя на француза теперь с полуулыбкой на губах. — Если муж не присылал мне писем, почему вы здесь? — видимо, вопрос застал бедного гонца врасплох, потому как он не смог больше ничего ответить. Молча мужчина протянул девушке желтый конверт и отвернулся. На его лице была написана горечь и явное нежелание передавать беременной женщине те вести, которые уже отдал. Однако Беатрис не видела лица Марселя. Ее тонкие пальчики уже вскрыли конверт, который был адресован ей не мужем, а генералом. Долгая минута звенящей тишины, пока Беатрис, не веря своим глазам, смотрела на несколько коротких строк на желтом листе, заставила французского офицера обернуться — и как раз вовремя. Побелевшая девушка издала лишь один вздох и потеряла сознание, роняя письмо, сообщавшее о героической гибели капитана французской армии Адриана де Валуа, приставлении его к наградам и выражении соболезнований. Сильные руки офицера подхватили бесчувственную Беатрис. Марсель поспешно перенес хрупкую фигурку на постель и вышел обратно, чтобы взять воды. Однако, когда он вернулся в спальню, чтобы привести вдову в чувство, Беатрис уже смотрела на гонца осмысленными, но широко распахнутыми зелеными глазами, в которых стояли слезы, выворачивавшие душу мужчины на изнанку. — Госпожа де Валуа…молю, простите меня… Я не переношу приносить дурные вести…а вам в вашем положении вообще не следовало бы сообщать, но вы понимаете… Мадам… — Все…я…это пройдет, Марсель, благодарю вас… — Беатрис прервала речь офицера, смотрящего на нее взглядом побитой собаки, и медленно села, приняв его помощь и глотнув воды. По белым щекам струились слезы, о которых девушка успела за прошедший месяц забыть. «Адриан…прости, прости…прости…я никогда не забуду тебя…и своего предательства…ты всегда, всегда будешь со мной, в моем сердце…слышишь, родной? Прости меня… Я оказалась тебя не достойна…и так и не сказала тебе, как раскаиваюсь в этом… Я отпускаю тебя…и никогда не забуду…» — Марсель, — пальчики девушки сжали запястье офицера, она перевела дыхание. — Да, мадам? — волнение в голосе гонца было искренним и дружелюбным, но цвет лица Беатрис не изменился, а слезы остановить она не могла. — Я хочу написать…письмо родителям… Вы же сможете…сможете отвезти или как-то передать его в Париж? — зеленые глаза посмотрели с надеждой, и Марсель тут же заверил Беатрис в готовности выполнить ее просьбу. Через полчаса, когда беззвучно плачущая де Валуа закончила и отдала французу письмо, а он за это время поел и немного отдохнул, ей казалось, что она прошла через ад и снова вернулась на землю. Провожая Марселя к выходу, девушка думала только о том, что ни за что не хочет оставаться во Франции посреди войны. — Мадам… Беатрис, — Марсель остановился на пороге на улице и посмотрел на девушку с глубоким сочувствием, явно не желая оставлять ее одну. — Я очень прошу вас пока не возвращаться к родителям. Вокруг хутора идет война. Здесь безопаснее всего для вас. Я пришлю к вам охрану и лекаря или медсестру, чтобы…чтобы помочь…с родами. — Благодарю вас, Марсель, — Беатрис попыталась улыбнуться, думая о том, что офицер невольно прочитал ее мысли, и надеясь, что «охрана и медики» не успеют к ней. — Берегите себя, мадам, — вздохнул француз и сел на велосипед. Беатрис смотрела на удаляющуюся фигуру Марселя, впившись пальцами в дверной косяк, одной рукой поддерживая живот, в котором то и дело толкался ее ребенок. Ветер слегка коснулся лица девушки, и Беатрис, словно очнувшись, сделала шаг спиной вперед, в дом. Перед глазами возник словно из ниоткуда Франц — и снова вовремя. Француженка, слегка оступившись, снова лишилась чувств, падая единственному оставшемуся рядом с ней мужчине на руки. Тяжелая прическа не выдержала повторной встряски, и черные, словно вороное крыло, волосы водопадом рухнули вниз вместе со всеми шпильками. А на столе так и осталось лежать распечатанное роковое письмо.       Стекло глушило голоса, а боязнь выдать себя и скомпрометировать Беатрис мешали Францу нормально следить за происходящим, но, судя по врученному конверту и всему тому, что произошло следом, все и так не требовало пояснений. Муж Беатрис, ее законный муж не избежал смерти, ему просто повезло чуть меньше, чем немцу, который был бы мертв, если бы не девушка. Видя, как Беатрис падает, Майер с трудом заставил себя стоять на месте, вцепившись рукой в перекладину на окне. Впрочем, гонец оказался проворен, унося девушку вглубь дома и лишая немца возможности наблюдать. Он отошел от окна, привалился спиной к стене и задумчиво посмотрел перед собой. Сейчас он понимал, что должен быть с ней рядом, ведь больше у нее не осталось никого. Франц подумал о муже Беатрис, об Адриане, которого он никогда не видел, о котором ничего не знал. Сейчас почему-то стало совестно за то, что он остался жив, в то время как этот неизвестный ему французский солдат сложил голову на войне, оставив жену и еще не рожденного ребенка совсем одних. Теперь Майер ответственен за них перед ним, и если уж судьбе было угодно сохранить ему жизнь, он посвятит ее заботе о той, кто была так добра, и воспитает ее ребенка как своего. За этими размышлениями он едва не пропустил момент, когда скрипнула входная дверь, и военный гонец попрощался с француженкой, садясь на велосипед и отправляясь в обратный путь. Едва он спустился с хутора, Франц поспешил в дом, успев лишь заметить, гаснущий взгляд Беатрис, которая была бледна как смерть. Осторожно перехватив ее на руки, он отнес ее в постель, нашептывая что-то ласковое. Потрясение было сильным, поэтому следующие несколько дней девушке пришлось провести в постели, а Франц, тем временем, выяснив положение дел, понял, что оставаться тут им больше нельзя. Вернуться в Германию, где его вполне могли арестовать как дезертира, они тоже не могли. Оставалось лишь нырять в неизвестность и пытаться добраться до Бельгии. Риск был велик, учитывая, что любой военный патруль взял был Майера в оборот, едва услышав его произношение. Но ждать было нельзя: срок появления малыша на свет неумолимо приближался. Как только Беатрис стало лучше, они собрали нехитрые пожитки и отправились в путь. В окрестностях не было лошадей, так что первые пару дней пришлось идти пешком, делая частые остановки на отдых. К концу второго дня они вышли к небольшой деревушке, где Францу на медальон, подаренный сестрой перед уходом на войну, удалось купить у старого кузнеца лошадь и телегу. С ними дело пошло веселее. Погода в мае радовала сухим теплом и отсутствием дождей. Но близ коммуны Монмеди их ждало испытание. Дорогу им преградил полк солдат, которых командировали на фронт с севера. Франц, шедший рядом с телегой, благоразумно молчал, давая возможность говорить девушке. — Добрый день…мсье, мадам. Куда вы направляетесь совсем одни? — задал им вопрос молодой офицер, глядя на внушительный живот Беатрис. Потом он вопросительно уставился на Франца, придерживая винтовку рукой и готовый в любую минуту ее применить. Немец, надвинув шляпу посильнее на глаза, лишь сделал руками жест, показывая на уши и рот. — Мадам, ваш муж не понимает или не слышит меня? — решил сперва уточнить солдат, не спуская с немца заинтересованного взгляда.       Несколько дней Беатрис переживала потрясение. Казалось бы, все в порядке, но стоило ей подняться, как ноги подгибались, отказываясь нести хозяйку. В итоге, де Валуа провела в постели пять дней. Все это время, стоило Францу оказаться подле нее, девушка сразу просила забрать ее, увезти, как можно скорее и дальше. От людей, войны, жестокости и излишней заботы. Беатрис не знала, сдался ли Франц на ее уговоры или сам хотел уехать, но через неделю они уже были в пути. Девушка до сих пор не могла поверить счастью, что они успели до того, как Марсель прислал ей охрану и врача. Впрочем, последнего можно было и вовсе не ждать — врачей не отпускали с поля боя. Пешком пришлось идти долго — путь, который Франц в одиночку проделал бы за день, беременная Беатрис проделала за почти три. Но дальше, с лошадью и телегой, стало легче. Француженка, почти все время проводящая на сене, часто напевала французские песенки. В день, когда на пути встретился полк солдат, Беатрис так же сидела на телеге, свесив ноги и улыбаясь теплу и солнцу. Конечно, испуг отразился на красивом лице, но девушке удалось с собой справиться, по большей части. Молодой офицер, обратившийся к ним, был не намного старше самой Беатрис. Девушка положила одну руку на свой живот и, слегка улыбнувшись, посмотрела в серо-голубые глаза француза. — Здравствуйте, офицер. Мой муж — глухонемой, к счастью. То есть… — де Валуа опустила взгляд, щеки ее зарумянились. При взгляде на смущенную беременную девушку нельзя было не улыбнуться. — К счастью для меня… Вместо войны он рядом. В моем положении и учитывая обстановку вокруг… Беатрис подняла взгляд пронзительно зеленых глаз и мягко улыбнулась солдатам. — Вы идете на Верден? Мы уехали оттуда… Деревню разорили немцы, в живых, кажется, никого не осталось… Мы были в соседней деревне в это время. Вестимо, Господь бережет наше не рожденное еще дитя… Де Валуа замолчала и, погладив живот, снова посмотрела на офицера. Франц, стоявший предусмотрительно рядом, никак и ничем не выказывал, что слышит разговор, блуждая взглядом из-под шляпы в стороне и не вызывая лишних подозрений. — Скажите, офицер… А вы очень спешите? — голос Беатрис дрогнул, она снова смущенно потупилась, теребя пальчиками край шали. — Может…может вы могли бы…могли бы проводить нас? Я знаю, что вы не можете тратить время на каждых прохожих на вашем пути, но сейчас так страшно… Мы с мужем думали, думали, что в Бельгии должно быть спокойнее… Хотим попытаться до нее добраться. Хочешь, чтобы в твою ложь поверили? Добавь в нее правды. Полный надежды смущенный взгляд хрупкой беременной женщины растрогал если не командующих полком, то их первых помощников. Ребенок, словно только что проснувшийся и потребовавший внимания, толкнулся в животе, и Беатрис негромко охнула. Надо отдать должное выдержке Франца, не шелохнувшегося в ее сторону.       Спектакль для военных был разыгран мастерски, да и грех было не поверить беременной женщине, которая спасалась бегством. Единственные выжившие в приграничной с немцами территории…все выглядело как нельзя логично. Услышав просьбу девушки, офицер кашлянул, смущенно отводя взгляд. Естественно, он должен был ей отказать, они спешили на передовую. — Простите, мадам, мы бы рады, но мы торопимся… — словно желая хоть что-то сделать, он достал из рюкзака сверток и протянул девушке. — Вот, возьмите, тут немного свежего хлеба и сыра… Недалеко есть деревенька, там будете затемно и сможете отдохнуть. Там безопасно, — поспешил заверить их офицер и, поклонившись, возглавил шествие. Франц подождал, пока люди скрылись за поворотом, и сжал руку девушки. — Обошлось… Ты была на высоте… Слава богу, он не решил выделить нам сопровождение. Притворяться глухонемым очень нелегкая задача, — он тихо рассмеялся, почесав отросшую за время пути светлую бороду. Как и обещал офицер, остаток пути они проделали без приключений, и уже ночью въехали в маленькую деревушку. Тут из местных жителей осталось всего несколько старух, так что одна из них с радостью пустила путников на ночлег и приготовила лукового супа — больше в военное время хвастаться перед гостями было нечем. Однако для Франца, которому снова пришлось играть роль немного, старуха припасла где-то бутылочку бургунского, которой тот был искренне рад, и наградил хозяйку широкой улыбкой. Укладываясь спать в комнате на втором этаже старенького дома и обнимая Беатрис, чтобы та не замерзла, сзади, немец тихо шепнул: — Осталось совсем немного…через неделю мы пересечем границу, а там найдем тихое место, где тебе будет хорошо. Не волнуйся ни о чем, — Майер не говорил девушке, которая впервые за все время стала весела и спокойна, о том, что очень переживает, как им придется на новом месте. О бельгийцах и их не особой любви к чужакам он слышал, но надеялся, что положение Беатрис даст им шанс найти себе уголок. Работы и трудностей он не боялся, ради Беатрис он был готов терпеть все, что угодно. Но он шепнул ей на ухо лишь то, что повторял каждую ночь: — Je tʼaime. Следующее утро встретило их проливным дождем, который шел двое суток, и пришлось забыть о том, чтобы двинуться вперед. Проведя еще три дня у радушной хозяйки, которая хлопотала над Беатрис как мать, они, укрепив свою повозку, все-таки на заре четвертого дня собрались в путь. Старушка по имени Матильда вручила Беатрис узелок с теплой одеждой и кое-какие мелочи, лукаво подмигнув. Обняв девушку на прощанье, она тихо шепнула: — Не знаю, как тебя судьба связала с этим немецким красавцем, но парень он хороший, видно сразу… — проследив испуганный взгляд девушки, она только покачала головой. — Когда я была помоложе тебя и жила далеко отсюда, за мной ухаживал Ганс, сын профессора в университете. Уж кого-кого, а меня не проведешь… Но будьте осторожны, на границе можете встретить патруль. Да хранит тебя пресвятая Дева Мария, — она поцеловала девушку в лоб и кивнула Францу, проводив их до окраины. На счастье обоих, обещанный патруль не встретился им, и на пятый день пути они увидели верстовой столб, а следом черно-белый, пограничный, с надписью «Бельгия».       Все происходящее походило на сон. Отряд, отпустивший их и поверивший Беатрис, старушка, приютившая и понявшая, благословившая…дорога и страх, который оказался напрасным. Бельгия… Как много надежд было возложено на эту страну. Никто не мог знать, что ждет там, но Беатрис была уверена: ее дитя и она сама с Францем смогут скрыться от войны. Погода не могла не радовать. Уже совсем летнее, но еще не слишком жаркое солнце поднималось к зениту, когда они пересекли границу. Де Валуа вновь начала напевать, улыбаясь, чувствуя легкую радость от того, что им удалось бежать. Пока что она гнала от себя мысли о том, где им жить…да что там жить, хотя бы переночевать. В тот момент она была рада, впервые по-настоящему рада после того злосчастного письма о смерти мужа. Впрочем, пела Беатрис не долго. Через каких-то полчаса пение оборвалось, девушка инстинктивно приложила руки к животу, где толкнулся и тут же затих ее ребенок, а затем последовало легкое тянущее ощущение. Француженка погладила свой живот и огляделась по сторонам. — Франц, — оклик был таким же неожиданным, как и оборвавшееся до этого пение. Беатрис улыбнулась мужчине и показала взглядом на лесок вдоль дороги. Неподалеку слышалось журчание речного потока, — Я бы хотела прогуляться немного. Тут так красиво… Девушка приняла помощь Майера…хотя, скорее, позволила ему взять себя, снять с телеги и поставить на землю. Тянущее ощущение повторилась и Беатрис чуть нахмурилась, подозревая, что это неспроста. — Франц… — голос девушки стал чуть тише, одна рука обняла живот, зеленые глаза превратились в два огромных омута. — Нам надо…то есть… Отведи лошадь с телегой с дороги… Я думаю, я захочу задержаться здесь. Не очень хорошо, если нас обнаружат так глупо… Получив ответ своего мужчины, де Валуа ступила с дороги в высокую траву. Вновь тянущее ощущение — и Беатрис убедилась окончательно, что это схватка. Первые, слабые, они давали понять, что времени добраться до врача или хотя бы дома просто нет. Идя тяжелым и медленным шагом на звук воды, француженка лихорадочно решала, как быть. Она одна, без помощи, без крова, у нее нет никакого опыта, так как это первые ее роды, а сама она — единственный ребенок у своей матери… Франц…ну разве мужчина и военный может помочь…нет, разве что перепугаться и помешать. Новая, более сильная схватка оборвала все мысли и сорвала с губ Беатрис стон боли. Она как раз успела добраться до деревьев, и тут же привалилась плечом к крепкому стволу. До реки оставалось не больше десяти шагов, под ногами — мягкие иголки и листья, над головой — высокое небо и солнце, а где-то за плечом единственный, кто может помочь. Перед глазами слегка закружилась земля, а затем у Беатрис отошли воды, и тут же случилась первая сильная схватка. — Франц… — стоном вырвалось у девушки имя любимого, она сделала еще несколько шагов вперед к другому дереву и медленно сползла вниз по нему на землю, ноги перестали держать ее во время новой схватки. Дыхание стало частым и более тяжелым, горячие пальцы на долгую минуту с силой сжали пальцы оказавшегося рядом немца, а сама Беатрис одними глазами и своим поведением сказала Францу: началось. …Беатрис не могла даже предположить, сколько прошло времени. Ей было не до наблюдений за ходом солнца по небу. Ее крики, дыхание, схватки, боль, Франц рядом, прохладная речная вода, рассыпавшиеся из прически тяжелые черные локоны, скинутое прочь верхнее платье и промокшая от воды, пота и крови нижняя сорочка…все смешалось, все стало не важно, когда в опустившихся сумерках воздух прорезал крик младенца. Пожалуй, лишь в самый последний момент перед активными родами и потугами, Беатрис осознала, что эти самые роды отчего-то принимает Франц. И стало страшно, что что-то может пойти не так, и одновременно радостно, потому что ему она доверяла… Обошлось. С ребенком — обошлось. Это Беатрис поняла, когда Франц передал ей сына, и она смогла впервые по-настоящему коснуться своего ребенка. Счастливые и обессиленные слезы потекли по щекам матери, она не могла оторвать взгляда, полного безграничной бездной любви, от своего чада. — Как думаешь… Адриан Майер… слишком дико звучит? — бездонный зеленый взгляд одарил любовью и благодарностью пережившего невероятное действо Франца, а после Беатрис тихо рассмеялась, лучась, искрясь счастьем и такой любовью, что становилось непонятно, как в этом мире вообще могут существовать войны, боль, жестокость и все плохое. И как такая Жизнь могла оказаться такой близкой и невероятно потрясающей. Беатрис взяла на руки свое новорожденное дитя, не переставая плакать и смеяться от счастья и любви, взглядом впитывая каждую частичку того чуда, что произошло посреди леса на берегу реки у границы Бельгии, которая сулила им троим новое будущее.       Франц никогда не мог назвать себя оптимистом. Он всегда предельно четко рассчитывал все и мог предугадать исход событий. Хоть он всячески успокаивал Беатрис, внутри он ожидал, что их дорога не окажется столь легкой, и был несказанно удивлен, когда они оказались на бельгийской земле. Девушка сразу повеселела, вновь начиная напевать, да и он сам впервые за все время мог позволить себе порадоваться, что их путь близится к концу. Они ехали по проселочной дороге около получаса, слева возник небольшой лесок, который огибала речка. Беатрис замолкла, окликнув его и попросив сделать привал. Такое уже случалось, девушке нужно было время от времени разминать спину и ноги, и сперва немец не заметил ничего необычного в ее просьбе. Тут действительно было очень красиво. Кругом уже вовсю чувствовалось приближающееся лето, зеленела трава и трещали стрекозы, а в воздухе плыл свежий цветочный аромат. Он снял девушку с телеги, чувствуя дрожь в ее руках, но пока не придал этому значения. — Давай отдохнем, я понимаю, что ты устала. Думаю, к вечеру доберемся до какой-нибудь деревни, — улыбнулся он ей, наблюдая, как она медленно пошла в сторону речки, придерживая живот рукой. Почти сразу последовала просьба увести лошадь с дороги. Первые нотки беспокойства ее голоса передались Майеру, но он не стал спорить, занявшись выполнением просьбы Беатрис, и на несколько минут потерял ее из виду, спуская повозку вблизи кустов липы и стреноживая лошадь. Обернувшись, он увидел ее недалеко от воды, и вся ее поза дала понять, что происходит что-то неладное. Он бросился к ней и едва успел подхватить ее, помогая опуститься на землю в тени дерева. Он поймал испуганный и неожиданно глубокий взгляд ее глаз, который говорил только об одном. Все планы Франца полетели к чертям. То, чего мы больше всего боимся, всегда находит нас. Каждый вечер, засыпая, Майер молился, чтобы роды не застали Беатрис в дороге. Сейчас он буквально оцепенел, смотря на вздрагивающую девушку рядом. Страх в первые секунды настолько крепко схватил его за горло, что он просто вытаращился на Беатрис, чувствуя, как тонкие пальчики с неожиданной силой сжимают его руку. Взгляд ее, обращенный к нему, подернулся пеленой, бледные губы снова прошептали его имя, и это подействовало на него как электрический разряд. Он не был врачом, он не имел ни малейшего представления о процессе родов, но одно он понимал четко: если он что-нибудь не сделает, Беатрис может не выжить. Собрав всю волю в кулак, он осторожно уложил ее поудобнее, свернув и подложив ей под голову свою куртку. Затем сбегал к повозке, принес бутылку спирта, кружку и одеяло. Освободив Беатрис от лишней одежды, он смочил в воде платок, опустив на горячий лоб девушки. Все собственные эмоции словно отсекло. Он понимал, что Беатрис не должна даже на миг ощутить его страх и неуверенность. Так прошло несколько мучительных часов, пока он разговаривал с ней, успокаивая ее и прося потерпеть еще немножко. Удивительно, но в какой-то момент из глубин его сознания память сама выудила моменты, когда он мальчишкой забрел в амбар, где отец возился с лошадью, которая собиралась рожать. Вспомнились его спокойствие и плавность движений, никакой суеты и паники. Когда на землю опустились сумерки, все было кончено. Франц бережно перехватил плачущий комок, перерезал пуповину перочинным ножом и укутал ребенка в одеяло. Беатрис затихла, но по вздымающейся груди Майер понял, что с ней все хорошо. Не решаясь пока тревожить ее, он укрыл ее своей курткой и осторожно присел рядом, давая ей увидеть своего сына. Тонкие руки девушки почти сразу бережно обхватили теплый комочек, который тут же перестал плакать. Беатрис тихо заплакала, а Францу почему-то захотелось рассмеяться. Его распирало от сумасшедшей радости. Вот здесь, в его руках появилась новая жизнь, и плевать, что, это не его ребенок, хотя, по сути, теперь — его, как и его мать. Он помог этой жизни появится на свет, и теперь будет отвечать за нее пока его собственные глаза не закроются. И в этом и есть простое человеческое счастье, и оно не имеет цены. Убедившись, что мать с ребенком чувствуют себя хорошо, Франц, ополоснув лицо, принялся за обустройство лагеря и разведение костра. Ночи уже были достаточно теплы, но рисковать он не хотел. Пока он, сидя возле своего семейства, колдовал над хворостом, Беатрис тихо поинтересовалась насчет имени новорожденного. — Мне нравится это имя. Думаю, это будет честно, — он улыбнулся, наклонившись и поцеловав Беатрис. Адриан Карл Майер уже сладко сопел у материнской груди, весьма довольный этой жизнью, которая для него была далека от войны и боли. Огонь потрескивал, пожирая ветки и время от времени подкидывая в ночное небо столпы искр. Устроив мать и ребенка в теплой телеге, Франц сидел на козлах, охраняя их сон и думая о том, какая же все-таки причудливая штука — жизнь, и случилось бы с ним все это, если бы в то морозное утро жена французского капитана оставила умирать в лесу раненного немецкого солдата.

Вместо эпилога

— Франц… Мужчина, лежа в высокой траве, сделал знак светловолосому мальчишке трех лет, лежащему рядом, чтобы он не отзывался, и подмигнул. — Адриан! Ты где, малыш? Беатрис, в легкой белой блузке и плюшевой юбке, шла через пшеничное поле и настороженно вертела головой. На руке у нее висела корзина, в которой были крынка с молоком и свежий хлеб. Она прошла мимо них, продолжая звать. — Попалась! Держи маму! — мальчонка вскочил с земли, не утерпев, и кинулся к ней, обхватив колени руками. — Сдавайся, мы берем тебя в плен, — Франц легко забрал у нее корзинку и обнял за талию. — Сдаюсь, у меня никаких шансов, — рассмеялась девушка, убирая выбившуюся из косы черную прядь за ушко. — Но я надеюсь на снисхождение к пленным… Тем более, что вы взяли в плен уже двоих, — добавила она уже тише, счастливо кивая и не сдерживая улыбки, наблюдая, как выражение на лице мужа сменяется от удивления до дикого восторга. А дальше земля исчезла у нее из-под ног, а голова закружилась в такт движениям Франца, кружащего ее среди золотых колосьев под заливистый смех ее старшего сына.