Babe

После третьего звонка Тэхён всё-таки открывает дверь, но Чимин на него даже не смотрит. Его внимание намертво приковывает грудной ребёнок, которого тот держит на руках. — Чимин? — басит друг, напоминая о своём существовании. Видок у него такой, словно он не спал, как минимум, трое суток, а то и неделю, если сделать поправку на его живучесть. У Чимина от такой картины в голове всё мешается в кучу, и то, что пять лет огромный срок для бездействия, а Тэхён не любит сидеть на месте, и то, как до обидного гармонично тот смотрится с ребёнком. И ещё кое-что, от чего Чимин злится на самого себя: зачем он вообще пришёл сюда, совершенно неуместный спустя столько времени? Если Тэхён всё-таки женился, значит, как и думал Чимин, случившееся между ними было лишь глупой ошибкой, похоронившей многолетнюю дружбу. Очень жаль, что Тэхён не осознал это до того, как всё испортил. Из вороха мыслей Чимин всё-таки извлекает одну (кажется, она была самой первой) и озвучивает. Тихо, едва шевеля губами, глазами указывая на малыша: — Твой? — Ага. Красавчик, правда? — расплывается Тэхён в улыбке, а у Чимина от этих слов сердце тяжёлым комком шлёпается на дно желудка. — Дурак, — вдруг посерьёзнев, шепчет Тэхён, замечая, что Чимина пора реанимировать, — Как был дураком, так и… — он тяжело вздыхает, отчитывая старшего, как ребёнка, — Племянник мой, сестра на неделю оставила присмотреть. — Проходи уже, раз пришёл. И поможешь мне, я так задолбался, — на ходу щебечет он, затягивая Чимина в прихожую. Чимину немного досадно от того, как уверенно и непринуждённо держится с ним Тэхён, в то время как его самого крупно перетряхивает от нервов. Скрыть радость от того, что ребёнок всё-таки чужой, плохо получается даже от самого себя, куда уж там от Тэхёна. Тот только тихо хмыкает, зато Чимин теперь почти чувствует себя вправе находиться в этом доме спустя столько лет. Неловкость довольно скоро сходит на нет, сказывается долгая дружба, они всё ещё на одной волне. Держатся друг с другом так, словно кто-то свыше смилостивился и отмотал назад всё время, которое они не пересекались, и прихватил заодно тот самый день, когда виделись в последний раз. *** — О, Тэхёни, — приветливо машет Чимин с диванчика, — У меня просто голова заболела, вот, решил передохнуть здесь. — Тебе водички принести? — беспокоится друг. — Да нет, у меня есть. Вся ночь впереди ещё, пройдёт как-нибудь. А ты чего здесь шатаешься? Как же любовь всей твоей жизни? Давай, не томи, другого шанса не будет. Тэхён ему накануне выпускного спалился, что признается сегодня кому-то очень важному, и Чимин искренне не понимает, что он забыл здесь, в тёмном уголке, куда он сам забился подальше от развлекающихся одноклассников. Неужели… — Эй, тебя что, уже успели отшить? Или просто зассал? — забавляется старший, позабыв про головную боль. Тэхён неловко переминается с ноги на ногу и расстёгивает верхнюю пуговицу рубашки, которая вот-вот грозится его задушить. — Совсем нет, я… Я тебя искал, — говорит Тэхён, запинаясь. Он стоит перед Чимином такой открытый и нелепый в своих полосатых брюках, задирающихся у щиколоток, потому что те ему коротковаты, что Чимин смотрит на него снизу вверх почти с умилением, пока до него медленно не доходит смысл его слов. — Тэхён. — Да? — Подумай хорошенько, прежде чем говорить, ладно? — Я три года думал, хён. Три года. Я уверен в том, что хочу сказать, — Тэхён нервно теребит рукав рубашки, противореча своим словам, — Я люблю тебя, Чимин. — Не звони мне больше. Никогда, — он толком не даёт ему договорить, обозлённо сужая глаза. — Как скажешь, — говорит Тэхён, и Чимин чувствует, как его парализует от кривой улыбки, которая неестественно пересекает лицо бывшего друга, чувствует на интуитивном уровне собирающиеся в уголках его глаз непрошенные слёзы и двигает прочь с диванчика, чтобы не видеть их. В груди жжётся неясная обида на Тэхёна, оставшегося растерянно стоять в темноте в полном одиночестве. Чуть позже мама замечает, что Тэхён перестал заходить к ним домой, и, когда Чимин раздражённо поясняет, в чём дело, почему-то осуждающе качает головой. Чимин не понимает. Ещё долгое время не понимает, что именно он похоронил их дружбу, испугавшись трудностей, а не Тэхён, который, возможно, просто немножко запутался. В их возрасте это было нормально. *** Чимин остаётся до самого вечера, помогает Тэхёну с замороченными схемами детского кормления и под завистливые вздохи тискает малыша на руках. — У меня он всё время плачет, так нечестно, — басит Тэхён и тепло улыбается. Чимин старается не смотреть ему в глаза. Рано или поздно всей этой возне придёт конец и кто-то из них заговорит о том, зачем Чимин всё-таки пришёл. Но Тэхён не спрашивает, Чимин не заговаривает первым, а часики всё тикают. В конце-концов старший не выдерживает и уходит на кухню мыть баночки и бутылочки — проверенный способ, чтобы всё образовалось само собой. Тэхён исчезает где-то внутри квартиры, оставляя того наедине со своими мыслями и нескончаемой стеклянной посудой. Чимин дёргается, когда ему на поясницу ложатся тёплые ладони, потому что за шумом воды не слышит, когда Тэхён заходит на кухню. Дёргается, но едва ли удивляется, можно даже сказать, что он ждал чего-то подобного. Чимин чувствует, как его спины касается широкая крепкая грудь, чувствует, как Тэхён кладёт подбородок ему на плечо, напоминая о давно забытой разнице в росте, и всё это так интимно, на самом деле. Они стоят так какое-то время, пока Чимин выравнивает дыхание, а Тэхён собирается с мыслями. Его сердце физически ощутимо долбит по чиминовой лопатке сквозь единственную преграду, которая их разделяет, толщиной в грудную клетку и чиминов свитер крупной вязки. — Останешься на ночь? — в голосе удаётся унять только дрожь, слепая надежда и отчаянная какая-то мольба полосуют короткую фразу лезвиями, продираясь наружу. Чимин внимает, кажется. Он кладёт свои ладони поверх тэхёновых, смыкая его руки у себя на животе, и наклоняет голову вперёд, слегка отстраняясь. — Знаешь, у меня совсем не ладилось с девушками. Я никак не мог понять, что делаю не так, а потом я просто… — он сбивается от смущения, — Его звали Чонгук и он был на пару курсов младше, — продолжает он севшим голосом и чувствует, как руки Тэхёна слегка напрягаются, — А утром он предъявил мне, что я всё не прекращал называть его чужим именем, и ушёл, хлопнув дверью. — Я знал, что ты придёшь, хён, — он проводит кончиком носа по чиминовой шее, и у того поджимаются пальцы на ногах, — Я всё понял про тебя гораздо раньше, — почти шепчет, задевая губами кожу, и Чимину кажется, что он уменьшается в размере. Тэхён осторожно лезет пальцами под свитер, прижимая старшего плотнее к раковине, и невесомо поглаживает живот самыми кончиками, запуская по телу разряды тока, — Ты качался? — он щупает напрягающийся от прикосновений пресс уже ощутимее, — Мне нравится, — в самое ухо, ярким пламенем сжигая в Чимине последние сомнения. — Может, посмотришь уже на меня? Мы так давно не виделись с тобой. — Мне страшно, — мотает головой Чимин. И правда, вся решительность ушла на то, чтобы заявиться сюда, не будучи даже уверенным, что Тэхён не переехал. — Закрой глаза, — командует Тэхён, подцепляет тонкими пальцами за подбородок и целует его губы, развернув к себе лицом. У старшего очень скоро сводит шею от неудобной позы и он наконец разворачивается целиком, отталкиваясь от раковины. Тэхён целует осторожно, словно боится причинить вред своей нежностью, граничащей с маниакальным обожанием, только вот Чимину уже далеко не семнадцать, и он может позволить себе достойный ответ. У него кружится голова, когда он понимает, что Тэхён почистил зубы пару минут назад. Он закидывает руки ему на плечи, жмётся всем телом и, кажется, совсем не возражает, когда пальцы Тэхёна скользят вниз вдоль спины и смыкаются на ягодицах. — Я только уложил его спать, у нас есть около трёх часов, — бормочет Тэхён, беспорядочно целуя старшего в шею. Чимин не отвечает, захлёбываясь теснотой собственных джинсов, и на подгибающихся ногах следует за ним в темноту коридора. У них, на самом деле, часов гораздо больше, потому что Чимин не намерен убегать.