Красивая смерть

Шпион таил в себе страшную агрессию. И только я знал о ней. Вернее, всегда подозревал. Периодически, в разговорах, ужимках, улыбках и гримасах проскальзывало что-то такое… чему сложно было подобрать название. Ярость? Нет. Отвращение ко всему живому, что Спай видел вокруг себя? Тоже совершенно, однозначно нет. Наоборот. Шпион настолько любил жизнь, что цеплялся за нее всеми силами, ускользая. Должно быть, за это чересчур сильное желание жить карма периодически карала француза, редко позволяя ему умереть красиво или достойно. Как правило, его выдергивала из инвиза пила Медика, отшвыривая в сторону, грубо, нелепо, презрительно. Или Солдат Синих запускал по странной траектории ракету, которая, порой случайно, разносила Спая на куски, так что иногда никто не мог понять, что же конкретно произошло. Если только… смерть от пули Снайпера или ножа другого Шпиона. Лишь в этом случае я, не успев его защитить, потрясенно замирал, глядя, как медленно оседает на землю тонкая фигура. А затем из-за моей спины выходил этот самый воскрешенный Спай, на чье тело я так глупо пялился, закуривал и ухмылялся, пригнувшись: - Снайперы сегодня не в духе, тебе так не кажется? Я поспешно отшатывался, чтобы тоже не поздороваться с пулей, скрываясь за ящиками. Порой Шпион забирался ко мне в какой-нибудь обустроенный угол и начинал острить, комментируя битву, так что его было не заткнуть. Да и не особенно хотелось. Юмор у француза был что надо, и я часто покатывался со смеху от его «озвучки», когда он передразнивал лихорадочно бегающего туда-сюда Медика Синих: - Ой, что ш мне делать, что ш мне делать? Эти dummkopfs опять точку теряют, а как ше я? Мне ше крышка! Прямо сейчас! Фсе! А, нет, не крышка. Где мой Хэфи? Фу, Скаут, уйди, протифный, зачем тебя воопще лечить? Сам бы в гроп загнал, так ты бы и оттуда вылез. На нервах, в неразберихе, посреди потасовок, ставших ежедневной рутиной, Шпион был в состоянии шутить. Не просто глумиться над врагом – глумились-то мы все – а подшучивать, немного подбадривать, что невольно вызывало симпатию у новичков. Однако… Меня он не смог бы обдурить. Никогда. Не знаю, отчего это, но я неплохо понимал характеры всех, кто был в нашей команде, иногда даже угадывал, что они любят, а что ненавидят. Со Шпионом было сложнее. Шпион погряз в своих масках давным-давно и, похоже, уже сам не смог бы отличить, что он о себе выдумал, а что является правдой. Спай явно хотел быть харизматичным. Вернее, он хотел так выглядеть. Харизматичным, элегантным, смертоносным образцом для подражания. В лакированных туфлях и идеально повязанном галстуке. Я поначалу тоже видел только это. Красивый, высокомерный ублюдок с подлыми методами ведения боя, ну и что ж. Среди нас и не такой сброд бывал. И долгое время я со спокойным сердцем считал Спая трусливым засранцем, но профессиональным засранцем, не испытывая к нему ничего, кроме равнодушного удивления. Я просто его терпел, и он меня, думаю, тоже. Но однажды мое отношение к нему изменилось. Очень сильно. Из-за крошечного момента, когда треснула его маска. Я, как обычно, прохаживался возле раздатчика, следя, чтобы и телепорт, и турель нормально работали. Остальная команда в это время уже основательно продвинулась вперед, оттесняя Синих вместе с их вагонеткой, и я как раз раздумывал над тем, не переместиться ли к ребятам поближе, как вдруг в трех метрах от меня вышел из инвиза наш Шпион. Взглянув на него, я ужаснулся: целый и довольно приличный кусок пиджака вместе с мясом на плече Спая были оторваны, видимо, взрывом, из раны хлестала кровь, отчего весь француз был залит ею с ног до головы. Кроме того, на штанинах виднелись следы деятельности огня. Шпион дышал редко и хрипло, опустив голову и стараясь не смотреть на меня. Он понимал, насколько кошмарно сейчас выглядит. Но у него явно хватало сил лишь на то, чтобы стоять. Я без раздумий подбежал к нему и проговорил, подставляя руку: - Давай помогу!.. - Нет, - неожиданно жестко отрезал Шпион, и мы случайно пересеклись взглядами, хотя ему этого явно не хотелось. В глазах Спая не было боли, или гнева, в том числе там не было страха. Только пустота. Так смотрят мертвецы. Мне сделалось до того жутко, что я отпрянул, и, кажется, на моем лице отразились все мои мысли, потому что француз хмыкнул, пытаясь удержать в зубах такой привычный окурок: - Я сам, Инжи. Не стой у меня на пути. Холодные, тихие слова. Они не имели ничего общего с его каверзами, шутками, показными манерами. В тот момент я необыкновенно ясно понял, что мне повезло – я его не коснулся. Если бы я это сделал, он бы тотчас же меня убил. Не со злости, может быть, из гордости. Возможно, Спай не знал для себя худшего позора, чем выглядеть побежденным, истерзанным или изуродованным. И самую чудовищную боль ему причиняла тогда не рана, а мой испуганный взгляд. Пошатываясь, Шпион попытался сделать шаг к раздатчику, собирая в кулак всю свою волю - но его все равно качнуло, он потерял равновесие и свалился, как подкошенный, озверело шипя. Я не рискнул двинуться, чтобы помочь ему, и правильно сделал: через минуту Спай смог-таки заставить себя встать и изящно прислониться к механизму боком. Правда, Шпион, пока приходил в себя, все же уселся на бревенчатый пол сарая, в котором мы были, и закрыл глаза. Его лицо застыло, и только так можно было понять, насколько же ему сейчас больно. Все, что я мог в тот момент сделать, это молча ударять по раздатчику ключом и изо всех сил стараться не смотреть на Спая, сидящего с другой стороны. У меня это плохо получалось, и Шпион, все же, чувствовал мой взгляд из-под защитных очков. Понимая, как его это злит, я поспешно отвернулся. Тогда Шпион, вылечившись, почти безмолвно ушел, лишь обронив: «спасибо», а я остался с тяжелым чувством тоски. Да, Спай действительно ушел, но не из моей головы, прочно там поселившись. Казалось, после пожара, в котором едва не погибла моя мать, или после нескончаемых сражений здесь ничто уже не сможет меня зацепить, как-то пробраться в душу, будто игла под кожу. Но нет. Шпион меня потряс. Во-первых, своей выдержкой, во-вторых, кардинальной разницей между игрой в пижона и настоящей личностью, которая прорезалась и ныла теперь, не давая ни мне, ни ему забыть тот случай. С другими такого не было. Пиро, ласковый, безумный Пиро, когда приползал к раздатчику полумертвый, открыто плакался на жизнь и принимал всю помощь, какую я мог ему дать. Суетливый Скаут бесконечно ругался и петушился, но не сдавался и готов был вопить до тех пор, пока его не застрелят к чертям. Демо трезвел от ран и спокойно, философски рассуждал о жизни, пока я поддерживал его под руку. Медик почти всегда умирал на поле боя, не бросая своих пациентов до самой последней минуты. Но иногда я успевал увидеть его усталую улыбку перед тем, как он окончательно оставался один. Мы все всегда старались цепляться друг за друга, чтобы не упасть. А Шпион предпочитал падать, но не идти наперекор своим принципам. Он никогда не позволил бы мне перевязать его сломанную конечность, он никогда не кричал, спрятавшись за бараком, отчаянное слово «Медик!». Он был один, и считал это нормой, работая как бы с командой, но где-то далеко, в тылах врага. Я мог лишь подозревать, что он там делает, что ему приходится терпеть. Возможно, его методы и не отличались честностью, но он вызывал уважение. А теперь еще и легкое восхищение лично с моей стороны. После случая возле раздатчика я стал машинально выискивать среди месива, творящегося на горячей точке, его смазанный невидимый силуэт. Не отдавая себе отчета, просто так. И, когда он появлялся, чтобы немного подлечиться, и присаживался на корточки возле турели, задумчиво пуская облачка никотинового дыма вверх, мне отчего-то становилось тяжело дышать. В груди все сжималось, кололо где-то под ребрами, и, несмотря на то, что я отлично понимал – альтруизм здесь неуместен, мне мучительно хотелось помочь Шпиону. Вылечить не только то, что мог вылечить мой механизм. А залатать рваную рану где-то глубоко у него внутри. Но, думаю, Спай ни разу в этом не нуждался. Таким уж он был, и не в моих силах было бы изменить человека полностью. Так что я не трогал его, стараясь убедить себя, что это не мое дело. Совершенно не мое. Я всего лишь Инженер. Механик, который не должен чуять такие вещи. Или иметь что-то общее со Шпионами. Порой мне хотелось просто взять свой гаечный ключ и… так дать себе по голове, чтобы мозги встали на место. Я строго-настрого запретил себе говорить со Спаем больше необходимого, чтобы ненароком не напомнить ему о его… ущемленной гордости. Иначе та жуткая, устрашающая, скомканная агрессия снова могла проскользнуть в его голосе. А глаза – стать мертвыми. Несомненно, он заметил. Мое поведение изменилось, мы больше не могли мирно болтать, как раньше и, сталкиваясь со мной, Шпион молчал. Перекидывался парой нужных фраз и шел дальше, не задерживаясь, не оборачиваясь. А я как-то упустил момент, когда это стало причинять мне не меньше боли, чем испытываешь от пуль. Пиро, к моему удивлению, не задавал вопросов, несмотря на то, что мы постоянно работали вместе. Он видел все, как на ладони, и чувствовал, что что-то произошло между мной и Спаем, но также не лез. За это я был ему безмерно благодарен, старался уделять ему побольше времени, чему Пиро радовался, как ребенок. Он помогал мне отвлечься, предлагая новые идеи для чертежей, как можно усовершенствовать турели, чтобы они быстрее раскручивались, или раскраски. Над последним я посмеивался, представляя себе турель, разрисованную радужными пони, и мне становилось легче. На секундочку. Но, когда я оставался один, гнетущее чувство возвращалось. И причем ни я, ни Шпион не стали бы разбираться с этим, если бы не один случай. Однажды я, насвистывая и крутя в ладони пульт управления, беззаботным шагом направлялся к своему заветному местечку, чтобы как следует подготовиться к наступлению Синих. Вход телепорта уже стоял, нужно было найти, куда поставить выход. Размышляя об этом, я вдруг наткнулся на невидимую преграду и в удивлении остановился. Когда начал рассеиваться красноватый дым, я облегченно вздохнул и произнес: - А, Шпион, доброе ут… Больше я ничего сказать не успел. Спай вышел из инвиза, схватил меня за грудки и с силой впечатал в ближайшее дерево, едва не вышибив из легких последний дух. Я уставился на его лицо, и мне стало страшно. Знакомое выражение. Холодное, опасное, но на сей раз еще и яростное. Шпион сжал зубы так сильно, что перекусил сигарету пополам, и прошипел: - Я просил никому не говорить? Я не понял, о чем он, и нахмурился. - Я. Просил. Никому. Не говорить. Это так сложно? – продолжал наезжать Спай. - О чем ты? У него дернулась левая бровь. Я упорно не желал ломаться под таким внезапным и жестким напором. К тому же, я понятия не имел, что случилось и почему Шпион так разъярился. - Представь себе, я выхожу с респауна, а Медик бросает мне в спину: «Только не молчи, если от тебя опять начнут отваливаться конечности». Откуда он, черт побери, мог узнать, что я вообще был в подобном состоянии? - Мы все были, - отбил я. - А как ты объяснишь «Инженера с раздатчиком поблизости может уже не оказаться»? Я резко побледнел. Откуда… Кто-то растрепал о том, что Спай едва дотащился до меня? Но ведь там были только мы двое. А я отлично помнил, что молчал в тряпочку. - Ты считаешь, что я рассказал им об этом? – хмыкнул я. – Это не так. Шпиона мои доводы не убедили. Почему-то я впервые необыкновенно остро почувствовал запах его одеколона и еще что-то индивидуальное, получившееся из вони сигарет и аромата парфюма. Что-то настолько едва заметное, что даже никакой водой не смоется. Что-то, что мне очень понравилось. У меня с этим все было намного проще. - А кто рассказал? – сухо проговорил Спай. Он все еще был в ярости и, кажется, едва удерживался от того, чтобы не влепить мне по челюсти. – Я? Тут до меня дошло. - Кто-то мог подслушать. К примеру, Синий Шпион. Притворился мной, да и растрезвонил, зная, что это приведет тебя в бешенство. А теперь успокойся и отпусти меня, ты выглядишь сейчас очень глупо, пытаясь свалить на меня то, чего я никогда бы не сделал. Не знаю, зачем я говорил с таким вызовом. Шпион резко выдохнул, его лицо оказалось совсем близко к моему, и он процедил: - Откуда мне знать, что ты не сделал бы этого? Полагаешь, я стал бы настолько доверять тебе? Mon ami, я не так наивен, как твой Поджигатель. Ты следишь за мной, ты наблюдаешь за мной, и я понятия не имею, почему. Если хочешь, чтобы мое отношение к тебе стало немного лучше, объясни это твое поведение. А до тех пор… я тебе не поверю. - Это шантаж! – уперся я. - Да, шантаж! – крикнул он. И замолчал. Я понял, что деваться некуда. Но проблема состояла в том, что у меня тоже не было ответа на этот вопрос. - Я не знаю. - Что? - Я сказал, что не знаю! - Ты издеваешься?! - Нет, я действительно не знаю! – рассердился я и почему-то начал краснеть. Наверное, Шпион перекрыл мне воздух. Спай изумленно смотрел на меня, а от его злости, кажется, не осталось и следа. Что я мог ему сказать? Что мне было его жаль? Что я хочу помочь? Что мне отвратительно и тоскливо в его отсутствие? Что я, похоже… влюбился в него? - Mon Dieu… - вздохнул Шпион, отстраняясь и немного брезгливо встряхиваясь. – Ладно. Хорошо. Это не так уж катастрофично, и на сей раз я постараюсь тебе поверить. Но только на сей раз. Он разжал пальцы, и я смог, наконец, нормально встать на ноги. Битва уже началась, а я так и не поставил выход телепорта. Не задумываясь, я быстро отвернулся от Спая и начал строить прямо там, где мы были. Разборки разборками, а работа работой. Лишь спустя минуту я осознал, что Шпион ушел, и со всей силы зажмурился, чтобы не дать себе отчаянно, остервенело взвыть. Понял ли он, как я попал? Нет, не понял. Спай несколько раз прибегал к раздатчику, более-менее приветливо кивал мне и исчезал вновь. Он пришел в норму. Я же, наоборот, окончательно потерял покой. Пока не осознаешь, что с тобой происходит, не бывает так стыдно. Стыдно и гадко. Но поделать с собой я ничего не мог. Самое ужасное, что я не знал, как такое вообще произошло. Поначалу Шпион просто зацепил меня, заинтересовал. Затем я начал восхищаться его действиями, да и не только ими. Каждое характерное движение Спая вызывало внутри сладкую дрожь, и это неимоверно раздражало меня. В нашем круговороте бесконечного возрождения мысли, привычки и, судя по всему, предпочтения вполне могли перепутаться, так что я забил тревогу слишком поздно. Я уже полюбил его. Целые сутки я старался полностью отдаваться работе и уставал настолько, что буквально засыпал на столе в мастерской. Пиро копошился вокруг меня, все время приносил чего-то: как-то раз он даже поделился со мной пирожками с кухни, которые испекли они с Медиком. Я улыбался, а затем тянулся за очередной отверткой. Не думать о Шпионе получалось все лучше, и это отрезвляло, приводило в нормальное, адекватное состояние. Пока я не сталкивался с ним в коридоре или в бою. Каждый раз мне казалось, что в нем появлялось что-то новое, что снова заставляло меня сжимать зубы и мучительно стонать, когда никто не слышит. Я стал иначе воспринимать его прохладный взгляд, манеры, четко выверенное движение, когда он доставал и захлопывал портсигар. Мне никогда еще не было так плохо и, одновременно, так хорошо. В девчонок я по молодости влюблялся редко и, обычно, надолго. Добиться их взаимности не всегда получалось, но, если уж мне в голову ударяло, я пер напролом, ломая все преграды. Жена у меня, в общем-то, так и появилась. Как у всех появляются. Через романтику, шоколад и цветущий луг. Да, была у меня жена. Когда-то давно. Года два назад. Когда пришло последнее письмо от нее, где она написала, что больше так не может. В моем ли праве было осуждать ее?.. А теперь, вот… я один. И Шпион. Тоже один. Я ничего не собирался делать. Ни говорить о том, что чувствую, Спаю, ни пытаться подкатывать к нему. Мне это казалось глупым. И заведомо обреченным на провал. Взрослый мужик, наемник, который бреется раз в два дня и моется раз в неделю, вдруг воспылал Великой Любовью к другому мужику? Да не смешите. Ничего абсурднее этого придумать просто невозможно. Так что я воспринял это как нечто, не стоящее лишнего внимания, и отмел на задний план. Подальше. Чтобы не мешало работать. Мне никто не запрещал исподволь наблюдать за Шпионом и дальше, и этого было вполне достаточно. Однако я забыл, за что Спая, собственно, зовут Спаем. Он не мог не заметить моего поведения. А после поворотного для меня разговора он стал еще внимательнее приглядываться к тому, что я делаю. Не знаю, о чем он думал. Может быть, подозревал меня в какой-то подлянке, или еще в чем. Но ему явно в голову не приходила эта самая очевидная истина. Потому что как-то вечером, когда я уже вернулся в мастерскую, стащил с головы каску и защитные очки и тер уставшие глаза, он пришел ко мне сам. Снова. Я обернулся, увидел такую знакомую фигуру в костюме и сразу запаниковал. На мое лицо наползла кривая улыбка, но на самом деле радость от встречи со Спаем затмила тревога. Что ему нужно от меня? Починка револьвера? Опять какие-то мутные вопросы? Шпион тоже замер, удивленный. Я не сразу понял, что его изумило, а потом облегченно усмехнулся – Спай редко видел меня без защитных очков. Ничего, я его без балаклавы не видел в принципе. - Что, не ожидал, что у меня тоже могут быть глаза? Француз очнулся, и его взгляд стал более серьезным. - Добрый вечер, мсье Конагер. - У тебя какое-то дело ко мне? Я легко говорил с ним. В горле не вставал никакой ком, не хотелось пялиться в пол, голос тоже не дрожал. Никаких симптомов влюбленности, которыми я страдал в юношестве, сейчас не было. Я спокойно смотрел на самого дорогого для меня человека, не проявляя никаких признаков беспокойства. Или, может быть, я просто слишком сильно вымотался. Шпион подумал как следует, прежде чем начать говорить. - Не то чтобы дело… Я, ты знаешь, должен перед тобой извиниться. У меня бы упала челюсть, если бы это было возможно. - За… что, кхм? - Я вел себя с тобой отвратительно. Сначала сорвался на тебя, когда ты хотел помочь, а потом подозревал тебя в чем-то, что сам себе выдумал, - на его лице появилась улыбка, очень похожая на мою. – Так что теперь я прошу прощения за свое поведение, не достойное джентльмена. Я не мог поверить в то, что видел. Чтобы гордый Шпион лично пришел ко мне и… извинялся? Самое интересное, что было бы за что. Ему очевидно тяжело давались эти извинения, но он старался. - Да я и не обижаюсь. Это все? Спай отвел глаза, явно вспоминая, что же еще такого он должен был мне сказать. Мне же в тот момент мучительно хотелось спать, да и соображал я не отлично, поэтому не сразу проанализировал его следующие слова. - Я могу что-нибудь сделать для тебя? - А?.. – потрясенно выдохнул я. Шпион стоял напротив, все так же, чуть высокомерно приподняв подбородок, держа в пальцах сигарету и пристально глядя на меня. Тот самый Шпион, который скорее бы удавился, чем позволил мне коснуться его, чтобы оказать поддержку. И это в его глазах сейчас застыло ожидание. В глазах, которые могли быть ледяными, жестокими, или, наоборот, мягкими, с добрым оттенком. Мои губы сами собой еле слышно произнесли: - Ты разрешишь мне тебя поцеловать? Он не разобрал, подняв брови. - Что? Погромче скажи. Я вздохнул, отвернулся от него, потирая шею, затем развернулся обратно и уже громче повторил, зная, что совершаю чудовищную ошибку: - Ты разрешишь мне тебя поцеловать? После этого мне оставалось только печально наблюдать, как закономерно меняется выражение на лице Спая. Как потрясение сменяет доброжелательную усмешку, как его настоящая, такая пугающая меня личина выглядывает наружу. Одиночка, который не хочет или боится пускать к себе других. Не важно, в каком смысле пускать, и не важно, кого. - Ты… хочешь этого? – выдавил Шпион, опуская руку с сигаретой. - Да, - честно признался я. Спай закрыл глаза, сжав губы в тонкую линию и собираясь с мыслями. Его дым уже заполнил половину моей мастерской, грозя остаться здесь до самого утра. В итоге он резко расслабился, опустив плечи, и понимающе посмотрел на меня. Француз, похоже, получил, наконец-то, ответ на вопрос, за которым на самом деле пришел. - D’accord, - вздохнул он. – Но больше мы не будем спорить об этом, верно? Я не верил своим ушам. Шпион действительно согласился на… поцелуй? Пускай даже один, пускай даже последний, но все же. Не может быть, чтобы дело было только в извинениях. Или… может? В любом случае, было бы глупо сейчас передумать. Тем более, что Спай замолчал и явно ждал, когда я подойду к нему сам. И я, чтобы не задерживать его еще дольше, приблизился, отмечая, насколько же все-таки он выше меня. Я едва доставал ему до подбородка. Это заставило меня смутиться окончательно, когда я ненавязчиво потянул Шпиона за воротник пиджака. Спай послушно наклонился. Глаза у него были полуприкрыты, и он немного заинтересованно наблюдал за мной из-под век. Этот необычный, слегка любопытный взгляд завораживал и буквально притягивал меня к французу. Я обещал себе не закрывать глаз, но не выдержал и зажмурился, коснувшись губами чужих прохладных, тонких губ. Тех самых, которые казались мне недоступными. Такими же недоступными, как настоящая смерть. Как будто в первый раз, честное слово. Видно, Спай тоже так подумал, потому что он ответил, углубив поцелуй. Меня бросило в жар, я задохнулся, поняв, что этого уже слишком много. Все. Хватит. Мне достаточно. Еще на пару лет мне этого хватит, Шпион. Потом я ужасно жалел об этом, но в тот момент поспешно отпрянул, сам разрывая контакт, и отступил. Спай спокойно выпрямился, вставляя сигарету в зубы – она даже не успела потухнуть – и покачал головой. - Ты уверен? Это ведь все, - сказал он. Я все еще не мог выровнять дыхание, и ответил не сразу: - Все, Шпион. А ты, у нас точно не… - Нет, Делл. Прости. И я больше ничего не спрашивал. На секунду мне показалось, что я получил отклик. Но, похоже, только показалось. Спай ровно, будто ничего и не было, попрощался и ушел без всяких трюков, закрыв за собой дверь. Я опустился на ближайший ящик и спрятал в ладони лицо. Наверное, мне не было бы сейчас так хреново, если бы Шпион просто ударил меня. Если бы он разозлился, начал кричать, или с холодным презрением покинул бы мастерскую, всем своим видом демонстрируя, насколько ему противна любая мысль о подобной близости. Но ему не было противно. Спай вообще ко мне ничего не испытывал. Шпион ведь не работал с командой. Не в его привычках было к кому-то привязываться. Он всегда был сам по себе. Инженер же должен работать именно с командой. Я привык дружить, привык к мелочам, вроде тех пирожков, что мне приносил Пиро. И я привязался. Привязался так сильно, что сейчас по щекам, покрытым щетиной, стекали слезы. Я кусал губы, беззвучно оплакивая то, что могло бы быть, но не случилось. Никто не был в этом виноват. Оно просто… не случилось. Такое бывает в жизни. И мне все равно придется любить, ни за что, ни для кого, даже не для себя. Уже однозначно, что безответно. Но придется. Через полчаса я поднялся и, пошатываясь, отправился спать.