for the damaged coda

Ты нервно выпускаешь сигаретный дым в спёртый воздух нашей белой, неуютной комнаты, и продолжаешь быстро и неспокойно водить карандашом по хрустящей бумаге чистого блокнота. На твоём лице, как обычно, нет косметики, и я нахожу это до неприличия интимным. Твои длинные волосы обволакивают спинку стула, надоедливо ласкаемые солнцем и моим знающим взглядом, почти криминальным, почти дегуманизирующим в своей вседозволенности. Мне нравится блуждать по твоему личному пространству, задевая края твоего лёгкого летнего платья. Где-то за окном взрывается очередная бомба, и ты морщишься как от назойливого жужжания изголодавшегося комара. На улице начинается рутинный приступ общественной паники, ты теряешь концентрацию, ты больше не можешь писать, и с отсутствующим видом роняешь блокнот на пол. В твоих волосах запуталась осень, и это до чёртиков трогательно, и до одури — опасно. Босые ноги мягко касаются ковра, приближая тебя ко мне с каждым невесомым шагом. — Это о тебе, — сжимаешь в бледных пальцах кусок исписанной бумаги. Я тушу сигарету в остывшем чае; там же топлю свой трепет намерения и твой отвратительный, прохладный взгляд. Я протягиваю руку: — Покажи. — Нет. Вскрываешь меня одним единственным словом. Я встаю, и ты срываешься с места; хватаю тебя за руку и резко тяну на себя. Дёргаешься, вырываешься, чиркаешь зажигалкой; дотла. Я — сгораю дотла. Твоя субъективная правда обо мне канула в вечность, окрылённая пламенем из твоей дешёвой зажигалки, и я никогда не узнаю. Вот и всё. Ты растягиваешься на кровати, и мне становится нечем дышать, я привычно задыхаюсь от твоей близости. Я задыхаюсь от тебя. Я встаю и открываю окно, впуская в лёгкие уличную пыль, глотаю человеческий страх, вдыхаю тревожное состояние военной Вены. Мне сразу становится легче, потому что организм привык ко всей этой грязи, и нуждается в ней больше, чем в свежем воздухе и напичканных витамином D солнечных лучах. Моя страна лечит меня войной. Сначала было страшно. Первые бомбы вгоняли сердце в панический ужас, заставляя биться о тело в самых разных местах — в горле, в пятках, в ушах — в стремлении вырваться наружу из этого апокалиптического кошмара. Но вскоре, после всех этих выматывающих месяцев, которые старательно трепали наши оголённые нервы, лимбическая система заглохла и перестала реагировать на внешние угрозы, потому что они стали частью окружающей среды. В психологии это явление называют десенситизацией. Ну, а ты прячешься от реальности в своих дурацких стихах. Или наоборот — растягиваешь её, наслаждаясь и запечатлевая излюбленные моменты, как насекомых в янтаре. И то, и другое похоже на тебя. Я уже ничего не могу сказать наверняка, потому что ты прячешься и от меня тоже, а свою писанину, в которой рифмично плескаются твои неспокойные мысли, неизменно отправляешь зажигалкой на тот свет. Нам больше нечем делиться. Всё, что когда-то было нашим — вырвано с корнями, стёрто в пепел, остались только разорванные в клочья нервы и лёгкое любопытство: как далеко мы всё ещё в состоянии зайти? Наше пространство завалено кусками окровавленной плоти, пропитано ядом, залито до потолка скорбными воплями уже давным-давно заживо гниющих надежд и стремлений. Но мы хотим ещё. Пробираясь сквозь эти помои — мы хотим идти дальше. И мы продолжаем исследовать друг друга, экспериментировать с тем, что ещё способны чувствовать — с жалкими остатками, но эти покалеченные остатки — наши. — Мне надоело быть частью твоих больных фантазий. Ты наносишь на губы красную помаду, скорее от скуки, потому что мы всё равно никогда никуда не выходим. — Ты не в себе. Твои слова, терпкие как кленовый сироп, проскальзывают густым облаком через спёртый воздух комнаты, толкаются в стенки моей ушной раковины, и плавно стекают в мозг, оседая во рту. Прикрыв глаза, я пробую их на вкус и отвечаю: — О да, я не в себе. Я ещё как не в себе. Уже шестнадцатый месяц. Где-то внутри я чувствую подступающую волну нездорового смеха, который рвётся наружу словно взбесившееся цунами. Заштопанные раны расходятся по швам, выпуская на волю скопившиеся там за годы безмолвные крики. И мы кричим. Никто не знает, и я никому не скажу, но тебя можно принимать только в соответствующих дозах, и каждая вторая - смертельная. Летальный исход - вот моё состояние все эти месяцы рядом с тобой. Конечно, я не в себе. И я слетаю и слетаю с катушек от нашего взаимодействия — на химическом, физическом, и на всех других уровнях. Мне хватит и частички тебя, чтобы корчиться всю оставшуюся жизнь, даже если мне удастся сбежать от тебя. И однажды я сбегу от тебя. На полном серьёзе. Твоя зависимость гуще, интенсивнее, страшнее. Я выскрёбываю себя из твоей жаркой, удушливой хватки до последнего осколка, до конечной капли крови, не оставляя тебе ничего. В своих фантазиях. В реальности я продолжаю ловить кайф от нашей взаимной одержимости, от нашего взаимного катастрофического экстатического разрушения. Потому что когда-то мы с радостью приняли ответственность за все последствия; и всё началось прекрасно, как в сказках про принцесс, трудолюбивых гномов и добрых волшебниц. Когда-то я сказала:  — Я хочу вместе с тобой ненавидеть этот мир. И ты ответила: — Я хочу спуститься с тобой в преисподнюю. Держи меня за руку. И я взяла тебя за руку, и мы шагнули вниз. Каких-то шестнадцать месяцев назад.